Юлия Арниева – Сделка равных (страница 50)

— Дёготь, адмирал. Мой мастер опознал запах. Дерево не загорается так быстро само по себе. Ворота заполыхали прежде, чем кто-либо успел добежать с ведром.

— Бейтс займётся этим завтра с утра, — отрезал Грей. — Я лично прослежу. И если выяснится, что за этим стоит кто-то из наших поставщиков, я упеку его в Ньюгейт так быстро, что он не успеет допить свой утренний шоколад.

Граф Хейс молчал, откинувшись на спинку стула. Пальцы его лениво поглаживали ножку бокала, и на лице не отражалось ровным счётом ничего, ни тревоги, ни даже любопытства, только та же ровная, непроницаемая внимательность, с какой он наблюдал за мной всё это время.

— Возможно, леди Сандерс понадобится не только дополнительная пивоварня, но и надёжная защита, — произнёс он наконец, обращаясь к адмиралу. — Война ведётся не только на море. Те, кто годами кормил флот отбросами и наживался на казённых деньгах, не отдадут доходы без боя. Поджог ворот — это ведь всего лишь предупреждение, не правда ли?

Он произнёс «не правда ли» с такой мягкой интонацией, словно справлялся о моём здоровье, и у меня по спине пробежал холодок от понимания. Этот человек не предупреждал меня об опасности. Он напоминал мне о ней. Разница тонкая, но существенная, и я вдруг подумала: а что если ворота подожгли не те, кому я помешала наживаться, а те, кто хочет меня напугать? Акт устрашения, чтобы забрать моё дело? Вынудить меня продать? Или просто убрать с дороги, чтобы занять моё место?

Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— Благодарю за заботу, граф. Охрана уже нанята. Новые ворота будут стоять к завтрашнему вечеру. А что до тех, кто это сотворил, — я позволила губам сложиться в улыбку, ту самую, которую берегла для людей, принимающих мою вежливость за слабость, — я их найду. И когда найду, они пожалеют, что не ограничились письмом с угрозами.

За столом повисла тишина. Графиня Уэстморленд шевельнула лорнетом. Грей покосился на меня с выражением, в котором одобрение боролось с оторопью. Граф Хейс не шелохнулся, но что-то неуловимо изменилось в его лице, словно маска на мгновение сдвинулась, обнажив под собой не пустоту, а расчёт.

— Браво, — буркнул Кларенс, залпом осушив бокал и с грохотом поставив его на стол. — Браво, леди Сандерс. Чёрт меня дери, вы мне нравитесь. Грей, если с этой женщиной что-нибудь случится, клянусь, я лично приду в Адмиралтейство и устрою вам такой разнос, что Копенгаген покажется увеселительной прогулкой.

Лакей, воспользовавшись паузой, бесшумно возник за спиной герцога с бутылкой кларета и наполнил бокалы, двигаясь вдоль стола с ловкостью, выдававшей многолетнюю выучку. Разговор на мгновение прервался: мужчины потянулись к стаканам, графиня поправила салфетку, пожилая дама в сером промокнула пятно соуса на скатерти, делая вид, что его не существует.

Кларенс, поднеся бокал к губам, вдруг обернулся и заметил кого-то за моей спиной.

— Гренвиль! — взревел герцог, вскинув руку с бокалом так, что вино плеснуло через край. — Хватит бродить как неприкаянный, садитесь к нам! У нас тут куда интереснее, чем за любым другим столом.

Лорд Гренвиль, которого я не заметила за спиной, подошёл и опустился на указанный стул. Кивнул мне, как старой знакомой, принял бокал у лакея и пригубил, молча оглядывая компанию. Один из мужчин, офицер с орденской звездой на мундире, тут же воспользовался его появлением:

— Лорд Гренвиль, раз уж вы здесь, скажите, что слышно из Петербурга? Говорят, Александр готов обсуждать конвенцию.

— Говорят многое, — отозвался Гренвиль. — Конвенция действительно обсуждается, и есть основания полагать, что молодой царь настроен менее воинственно, чем его покойный отец. Но «менее воинственно» не значит «дружелюбно». Александр окружил себя людьми, которые грезят реформами и вольнодумством, однако русская внешняя политика делается не в салонах, а в канцелярии, и там сидят люди совсем другого толка.

Грей буркнул что-то о депешах и нерасторопности посольских курьеров. Кларенс немедленно ввернул историю о том, как русские матросы хлещут свой хлебный спирт в такой мороз, от которого у английского моряка отвалился бы нос, а Грей возразил, что мороз — это пустяки, а вот российский флот на Балтике — это уже не проблема, и если конвенция сорвётся, придётся снова посылать эскадру. Разговор перетекал от России к Наполеону, от Наполеона к ценам на зерно, от зерна к тому, что тростниковый сахар, который Англия поставляет на континент, мог бы стать рычагом давления на нового царя.

— Пригрозить, что перекроем поставки, — предложил офицер. — Русские без нашего сахара и года не протянут.

— Угрозы не помогут, — заметил Гренвиль, и серо-голубые глаза его на мгновение остановились на мне. — С Россией нужно не угрожать, а убеждать. Убеждать в том, что наша дружба не ущемляет её гордости. Гордость там ценят выше золота.

Он произнёс мои слова почти дословно. И ни один мускул на его лице не дрогнул, словно мысль эта была целиком его собственной. Я отвела глаза и сделала глоток шампанского, чтобы скрыть улыбку. Мне хотелось сказать, что он прав, и добавить многое, но я молчала и ела гусиный паштет, который оказался превосходным, и пила шампанское, которое было ещё лучше, и чувствовала, как усталость наваливается свинцовой периной, придавливая к спинке стула.

Сменились блюда. Подали жаркое, потом рыбу в соусе, потом что-то сладкое, чего я не запомнила. Разговор перешёл на вина, потом на лошадей, потом на погоду, и темы эти, лёгкие, необязательные, обволакивали меня, как вата, и я кивала, улыбалась, вставляла «да, разумеется» и «как это интересно» в нужных местах, а внутри думала только о кровати, подушке, тишине, о том, чтобы снять эти проклятые туфли и это прекрасное, безнадёжно испорченное платье, закрыть глаза, и не открывать их до полудня.

Я чувствовала себя так, будто меня пожевали, выплюнули и прокатились каретой, причем дважды. Бал, который должен был стать моим триумфом, оказался марафоном, и финишная лента маячила где-то в невообразимой дали, за слоями шампанского, свечного чада и светских улыбок, каждая из которых требовала от меня усилия, сравнимого с подъёмом тяжести.

Графиня Уэстморленд, то ли почувствовав мою усталость, то ли устав сама, поднялась из-за стола около половины четвертого ночи. Мужчины тотчас встали, как полагалось, и Кларенс, покачнувшись, отвесил графине поклон, в котором галантность боролась с портвейном.

— Благодарю за компанию, графиня. Лучший стол на этом чёртовом балу, клянусь.

— Не богохульствуйте, Ваше Высочество, — графиня сухо кивнула ему и повернулась ко мне. — Идёмте, дорогая.

Грей пожал мне руку крепко, по-военному, буркнул «завтра дам приказ Бейтсу» и вернулся к бокалу. Граф Хейс поклонился молча, и в его прощальном кивке мне почудилось обещание. Гренвиль задержал мою руку на секунду дольше необходимого, произнёс «до встречи, леди Сандерс» с интонацией, которая могла означать всё что угодно, и отпустил.

Леди Уилкс уже ждала нас у выхода из обеденной залы. Она подхватила меня под локоть, и мы двинулись втроём через анфиладу, мимо столов, за которыми ещё доедали и допивали, мимо лакеев, мимо увядших цветочных гирлянд, которые к этому часу потеряли половину лепестков и источали не столько аромат, сколько запах собственного увядания.

Проходя мимо одного из дальних столов, я заметила Эстер Стенхоуп. Она сидела вполоборота, с бокалом в руке, и провожала меня прищуренным взглядом, в котором любопытство мешалось с чем-то похожим на ревнивое уважение, так смотрят на соперницу, которую ещё не решили считать врагом.

— Слышали, что случилось за ужином? — проговорила леди Уилкс вполголоса, наклонившись к моему уху. — Леди Олдридж попыталась подсесть к столу леди Мельбурн и была выгнана одной фразой. Одной! Леди Мельбурн сказала: «Леди Олдридж, я вижу, ваше место пустует, не заставляйте мисс Хоув скучать без присмотра, она может наговорить лишнего». Олдридж побагровела и ушла, а мисс Хоув, которая стояла за ней, кажется, так и не поняла, что её только что назвали безмозглой болтушкой.

Я выдавила улыбку, хотя сил на неё почти не осталось.

У подножия парадной лестницы, словно часовой на посту, стояла леди Джерси. Она провожала гостей с тем же блеском в чёрных глазах, с каким встречала, и если за пять часов бала устала хоть на каплю, то скрывала это с мастерством, достойным лучших актрис Друри-Лейн.

— Графиня, — она протянула руку Уэстморленд. — Как всегда, ваше присутствие придало моему скромному вечеру необходимую тяжеловесность.

— Рада стараться, Сара, — графиня ответила сухо, но без обычной колкости, и я подумала, что обе они слишком устали для настоящей дуэли.

Потом чёрные глаза переместились на меня, и леди Джерси улыбнулась той самой улыбкой, которую я запомнила с начала вечера: широкой, ослепительной и абсолютно ненадёжной.

— Леди Сандерс. Надеюсь, вам было не скучно?

— Нисколько, леди Джерси. Благодарю за приглашение.

— О, благодарить не за что, дорогая. Вы оказались самым увлекательным зрелищем за весь Сезон. — Она наклонилась чуть ближе и добавила вполголоса, так, чтобы слышали мы обе: — Приходите ещё. Мне так редко бывает по-настоящему весело.

И отвернулась к следующему гостю, не дожидаясь ответа, точно так же, как сделала это в начале вечера, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ощущение, что за тобой наблюдают даже тогда, когда ты уже повернулась спиной.