Юлия Арниева – Сделка равных (страница 44)

Экипаж остановился у дома на Беркли-сквер без пяти одиннадцать. Окна особняка леди Джерси сияли так, словно внутри горело не сто свечей, а тысяча, и золотистый свет, выплёскиваясь из высоких окон второго этажа, ложился на мостовую широкими полосами, в которых кружились мотыльки и оседала тонкая лондонская пыль. Из распахнутых дверей доносилась музыка, обрывки смеха, звон бокалов и ровный, непрерывный гул множества голосов. Вдоль тротуара теснились экипажи, и кучера, сбившись в кучку у фонаря, курили трубки и переговаривались вполголоса.

Мой наемный экипаж был скромнее прочих, но чист и достаточно приличен, и кучер, надо отдать ему должное, остановил его ровно там, где следовало, не слишком близко к парадному крыльцу, чтобы не выглядеть самоуверенно, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть робко.

Я спустилась по ступеньке, расправила юбку, проверила серьги на ощупь, обе на месте, и сделала глубокий вдох, в котором смешались розовая вода, еле уловимый призрак гари и ночной лондонский воздух, пахнущий рекой, конюшней и жасмином из чьего-то палисадника.

У подножия лестницы, ведущей к парадным дверям, я оказалась плечом к плечу с джентльменом, который как раз выбирался из соседнего экипажа. Широкоплечий, грузноватый, в мундире, который сидел на нём так, словно был не надет, а вырос вместе с ним. Его лицо было обветренным, крупным, с мясистым носом и тяжёлой нижней челюстью, он напоминал не столько завсегдатая лондонских гостиных, сколько капитана торгового судна, по ошибке занесённого на бал.

Он выудил из кармана массивные золотые часы, посмотрел на циферблат, а затем на дворецкого, который уже положил руку на тяжёлую бронзовую ручку двери с видом человека, намеренного эту дверь закрыть, и чертыхнулся, негромко, но с такой флотской сочностью, что стоявший поблизости лакей вздрогнул.

Я поймала его взгляд и растянула губы в самую безмятежную из моих улыбок, ту, которую я берегла для случаев, когда всё вокруг рушится, а ты должен выглядеть так, будто пришёл на прогулку.

— Кажется, мы с вами безнадёжно опаздываем, — произнесла я, слегка склонив голову.

Он замер. Окинул меня быстрым взглядом человека, привыкшего оценивать обстановку в считаные секунды, от сбившейся причёски до вывернутых наизнанку перчаток, задержался, как мне показалось, на тёмном пятне у подола и, по всей видимости, принюхался, потому что его глаза, ярко-голубые на фоне загорелой кожи, вдруг весело блеснули.

— Черт меня дери, миледи, — хохотнул он, и в голосе его прокатился раскатистый, утробный смех, какой бывает у людей, привыкших перекрикивать шторм, — если вы не правы!

А затем предложил мне локоть с такой прямолинейной, бесхитростной учтивостью, какой не встретишь у завсегдатаев Бонд-стрит.

— Но Салли Джерси не посмеет захлопнуть дверь перед носом у дамы, которая, судя по запаху, только что брала на абордаж вражеский фрегат, — прибавил он, и усмешка его обнажила крупные, крепкие зубы, чуть пожелтевшие от табака.

Где-то в глубине квартала начали бить часы. Первый удар, гулкий и тяжёлый, покатился по Беркли-сквер, отражаясь от фасадов, и я сосчитала: раз, два, три…

— Вильгельм, герцог Кларенс, к вашим услугам, — представился он, и имя это, произнесённое буднично, упало между нами с весом, которого он, казалось, а у меня перехватило дыхание, — потому что Вильгельм, герцог Кларенс, был третьим сыном короля Георга, и рука, на которую я сейчас положу свою, была королевской кровью, и если через минуту мы войдём в эту дверь вместе, то завтра утром об этом будет знать весь Лондон, а к вечеру и пол-Англии в придачу.

— Идёмте же, — поторопил он, заметив мою секундную заминку и истолковав её, видимо, на свой лад, — пока нас не списали на берег за неявку.

Я положила руку на его расшитый золотом обшлаг, тотчас ощутив под пальцами жёсткую ткань мундирного сукна.

— Катрин, виконтесса Сандерс, — представилась я, и мой голос к моему собственному изумлению, прозвучал спокойно, с оттенком учтивой невозмутимости, который давался мне тем легче, чем сильнее колотилось сердце, потому что, кажется, я только что вытянула из колоды карту, которую не чаяла увидеть, и карта эта была козырной, и масть её была королевской, и входить в двери леди Джерси под руку с сыном короля, в платье, пропахшем пожаром, с сажей на перчатках и шпильками, воткнутыми наугад, было, вероятно, самым безрассудным и самым блистательным из всего, что я совершила за свою короткую лондонскую жизнь.

Глава 19

Стоило нам переступить порог, как меня едва не сбила с ног волна тепла, света и звука, такая плотная, что на мгновение я ослепла, оглохла и едва не задохнулась разом. Сотни свечей, горевших в хрустальных люстрах и бронзовых канделябрах, заливали парадную лестницу жарким золотистым светом, от которого мрамор ступеней казался медовым.

Глашатай, стоявший на верхней площадке лестницы, выпрямился при виде герцога так резко, что едва не опрокинул подсвечник, и голос его, поставленный, как у оперного баса, раскатился по мраморным стенам:

— Его Королевское Высочество герцог Кларенс! Леди Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери!

Два имени, произнесённые в одном вдохе, повисли над лестницей, как два пушечных ядра, и произвели примерно тот же эффект. Гул голосов на мгновение стих, будто кто-то приглушил оркестр, и я почувствовала на себе десятки взглядов. Любопытные, настороженные, завистливые, злорадные, и среди них, я была уверена, два или три откровенно враждебных, хотя разглядеть лица, в этом сиянии и мельтешении, было невозможно.

Герцог, впрочем, не обратил на это ни малейшего внимания. Он вёл меня под руку с невозмутимостью человека, привыкшего к тому, что при его появлении замолкают, и шагал так, словно шёл по шканцам собственного корабля, широко, уверенно и чуть вразвалку.

Всего в пяти шагах от входа в зал нас ждала сама хозяйка дома.

Сара Джерси стояла чуть в стороне от толпы, и я успела рассмотреть её прежде, чем она заметила нас, вернее, прежде чем сделала вид, что заметила. Ей около тридцати, и она находилась в том опасном возрасте, когда женская красота уже утратила девичью мягкость, но приобрела взамен остроту и блеск хорошо закалённого клинка. Тёмные волосы, уложенные высоко и украшенные нитью мелких бриллиантов, рассыпали по её лицу колкие искры при каждом движении. Платье из тёмно-вишнёвого бархата с вызывающе глубоким декольте подчеркивало её фарфоровую кожу, а на шее сияло ожерелье, при виде которого у меня перехватило дыхание от мысленного подсчёта: сколько месяцев работы моего цеха уместилось бы в одном этом камне. Но главным были глаза: чёрные, быстрые, абсолютно лишённые теплоты, они обежали меня от макушки до подола за секунду, которая понадобилась ей, чтобы изобразить радостное удивление. Я почувствовала себя так, словно меня ощупали, оценили и занесли в каталог, причём в раздел «любопытные находки».

— Вильгельм! — воскликнула она с интонацией, в которой нежность и насмешка были тщательно перемешаны. — Какой сюрприз! Я уж решила, что вы променяли мой скромный вечер на Баши-парк.

— Салли, вы же знаете, что я скорее пущу ко дну весь средиземноморский флот, чем пропущу ваш бал, — герцог наклонился и поцеловал ей руку с грубоватым шармом, который, я начинала понимать, был его фирменным оружием. — Позвольте представить мою спутницу, леди Катрин Сандерс.

— Леди Сандерс, — она протянула мне руку, и пожатие её было коротким, как рукопожатие биржевого маклера. — О вас говорит весь Лондон. Я, признаться, ожидала увидеть вас раньше, но вы, очевидно, были слишком заняты, — она чуть повела носом, ноздри её дрогнули, и я поняла, что розовая вода, как я и опасалась, справилась с гарью далеко не полностью, — весьма необычными делами.

— Леди Джерси, благодарю за приглашение, — ответила я, удерживая на лице улыбку, которая стоила мне огромных усилий. — Прошу простить мой запоздалый приезд. Обстоятельства сложились… непредвиденно.

— О, не извиняйтесь, дорогая, — она махнула веером с небрежностью, за которой пряталась расчётливая точность. — Вы самое яркое и уж точно самое неожиданное украшение моего вечера.

Герцог между тем уже оглядывался по сторонам с нетерпением боевого коня, почуявшего овёс.

— Салли, вы позволите? — он чуть наклонился к хозяйке. — Мне доложили, что у вас превосходный портвейн, а я весь вечер на сухом пайке.

— Ступайте, Вильгельм, ступайте, — леди Джерси отпустила его тем же жестом, каким отпускают детей гулять. — Портвейн третий стол слева, только не допрашивайте моего дворецкого о его происхождении, бедняга и так заикается при виде королевской крови.

Герцог хохотнул, отвесил мне полупоклон, бросил: «Удачи, леди Сандерс, на этом поле она вам пригодится» и удалился в сторону столов с напитками. Я проводила его взглядом и ощутила внезапную пустоту, словно убрали стену, за которой я пряталась от ветра.

— Итак, — леди Джерси снова повернулась ко мне, и в голосе её зазвучала другая нота, деловая, без светской патоки. — Вы, значит, та самая леди Сандерс, которая кормит королевский флот сушёной говядиной и при этом успевает судиться с собственным мужем? Какая вы, должно быть, предприимчивая женщина.

— Жизнь не оставляет выбора, леди Джерси, — ответила я.