Юлия Арниева – Сахарная империя. Сделка равных (страница 16)

Овощи оставались на потом, они могли подождать, в отличие от мяса.

Когда два часа истекли, я велела вынимать первую партию. Говядина заметно изменилась: полосы стали плотными и тяжелыми, напитавшись солью, и приобрели глубокий багровый оттенок, а густой запах перца теперь перебивал в цеху все остальные ароматы.

— Раскладывайте на лотки! — командовала я, указывая на решетчатые настилы, уже просохшие у жара печей. — В один слой. Между кусками должен гулять воздух, иначе они слипнутся в один бесполезный комок.

Полосы багрового мяса ложились на дерево ровными рядами, не касаясь друг друга, и вскоре первый штабель был готов.

— В печь! Осторожно, берегите руки!

Коллинз распахнул заслонки, и оттуда мгновенно вырвалась волна густого, сухого тепла. Угли в глубине топки уже подернулись седым пеплом, отдавая ровный и спокойный жар. Лотки один за другим плавно уходили внутрь, занимая свои места на кирпичных полках.

— Заслонки не закрывай полностью! — крикнула я Коллинзу через плечо. — Пар должен выходить наружу, иначе мясо просто сварится, а не высушится!

Старик молча кивнул, точными движениями регулируя тягу так, чтобы горячий воздух постоянно циркулировал внутри.

Работа затянулась до глубоких сумерек. Партия за партией уходила в нагретое нутро печей, и я то и дело подходила к устьям, проверяя температуру по старинке: если ладонь терпела жар в течение трех секунд — значит, всё шло верно. Это было то самое «томление», которое медленно вытягивает влагу, оставляя мясо плотным и сухим, но не позволяя краям поджариться.

Если же рука не выдерживала и мгновения, я подавала знак Коллинзу, и старик тут же прикрывал заслонку поддувала. Лишний воздух отсекался, не давая углям разгораться слишком яростно, и печь начинала медленно остывать, пока жар не становился терпимым. При этом верхнюю щель мы всегда оставляли открытой — через неё наружу уходил тяжелый, влажный дух сохнущего мяса.

Когда последний лоток, наконец, скрылся в печи, я почувствовала, как по телу разливается свинцовая тяжесть. Ноги больше не держали, и я медленно опустилась на грубую лавку, чувствуя, как гудит в ушах от долгого напряжения.

Рабочие начали собираться у выхода, но не спешили уходить, выжидающе поглядывая в мою сторону. Я кивнула Финчу, и тот, поняв всё без слов, достал кошелек.

— Как и обещала, — мой голос охрип от жара печей и бесконечных команд. — За сегодня двойная плата каждому. Финч, рассчитайся с людьми.

Пока адвокат отсчитывал монеты, я указала на тяжелые чаны, где громоздились кости и срезанный жир.

— Это тоже забирайте, — я обвела рукой мясные остатки. — Дик, помоги им разделить всё поровну. Кости, жир, обрезки — всё ваше. Нам для сушки это не годится, а вашим семьям дома будет не лишним.

В цеху на мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как уютно трещат угли в глубине печей. Мужчины переглянулись. В каждом куске жира и каждой кости они видели наваристый бульон, жареную картошку на говяжьем жире… сытость для детей. Угрюмые лица дрогнули, а спины невольно выпрямились.

— Благослови вас Бог, миледи, — негромко произнес шрамоватый, первым принимая свою долю.

Они расходились в тишине, но это была другая тишина. Измотанные, они молча поправляли кепки, прощаясь со мной почтительно. В их взглядах больше не осталось и следа от утреннего пренебрежения. Теперь там было только тяжелое мужское признание: эта леди не просто выстояла смену наравне с ними — она знала цену их труду.

Финч, который весь день честно сражался с грязью и сыростью наравне со всеми, подошёл ко мне. Вид у него был такой, будто он только что пережил землетрясение: рукава рубашки были заляпаны серой пеной, а на лбу красовался мазок сажи.

— Леди Сандерс, — начал он осторожно, — вы понимаете, что так каждый день вы не выдержите? Вам необходима помощь. Кто-то образованный, способный вести счета, принимать обозы и, что важнее, держать этих людей в узде.

— Знаю, Финч. Знаю.

Я закрыла глаза, прислонившись затылком к стене. Рабочие подчинились мне сегодня, потому что видели во мне госпожу и хозяйку кошелька. Но любой нанятый со стороны управляющий-мужчина рано или поздно начнет оспаривать мою волю просто потому, что не привык слушать женщину. Мне нужен был кто-то другой.

Не Мэри, в ней еще слишком много от тихой преданной горничной, и её мягкость рабочие мигом примут за слабость.

В памяти всплыло строгое лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. Мисс Эббот. Моя соседка по пансиону. Женщина, в которой образованность сочеталась с железной гордостью, закаленной многолетней нуждой. Она привыкла отстаивать свое достоинство, имея лишь несколько шиллингов в кармане и безупречные манеры. Она именно тот человек, кто не даст рабочим расслабиться и будет вести учет с точностью до последнего фунта соли.

Мысли о надежной опоре прервал настойчивый голод. Рука невольно скользнула в складки платья, где я вдруг нащупала забытую тяжесть. Засунув руку в карман, я вытащила сверток, который Мэри сунула мне еще на рассвете. Салфетка за день засалилась, но стоило мне развернуть ткань, как по залу, перебивая едкий дух соли и дыма, поплыл уютный аромат домашней выпечки.

— Держите, Финч. Дик, подойди, — я аккуратно разломила пирог на три части. Тесто было плотным и совсем остывшим, но здесь, в цеху, оно казалось настоящим сокровищем.

— О, леди Сандерс... благодарю вас, — пробормотал Финч. Голод окончательно победил остатки его адвокатского достоинства: он принял свою долю и тут же вгрызся в нее, на мгновение забыв о всяких манерах. Дик молча взял свою часть, коротко кивнул и исчез в тени у входа, не сводя глаз с ворот.

Я последовала их примеру. Первый же укус принес почти физическое наслаждение. Пирог был с мясом и пряностями — простой, сытный, именно то, в чем нуждалось мое измученное тело. Я жевала медленно, глядя, как в полумраке зала мерцают отсветы углей и как над печами дрожит раскаленный воздух.

Первый опыт сушки требовал неотлучного присутствия. Любая ошибка Коллинза с тягой и весь наш дневной труд превратился бы либо в уголья, либо в склизкое, испорченное варево. Старик, казавшийся двужильным, медленно прохаживался вдоль кирпичных сводов, то и дело заглядывая в узкие щели заслонок. Трое рабочих, оставшихся на ночную смену, понуро сидели на корточках в тени, ожидая команды подбросить дров.

Я доела последний кусочек, аккуратно стряхнула крошки с испачканного платья и снова привалилась к холодному кирпичу. Нужно было выждать еще пару часов, прежде чем я смогу доверить эту работу Коллинзу и уехать домой, чтобы окончательно смыть с себя этот бесконечный день.

Глава 8

Я не помню, как уснула. Помню только, что прислонилась виском к холодному кирпичу стены, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, потому что в цехе, несмотря на раскалённые печи, по полу тянуло зябкой речной сыростью.

Просыпалась я рывками, от каждого звука. То скрежетнет заслонка, то ухнет в топке просевшее полено, то кто-то из ночных дежурных закашляется в углу, и этот гулкий, простуженный кашель разносится под сводами цеха, как пушечный выстрел. Я вскидывалась, таращилась в полумрак, где багровые отсветы углей плясали на закопчённых стенах, и пока сердце не переставало колотиться, сидела неподвижно, вслушиваясь в дыхание печей.

Финч уехал ещё засветло, бормоча извинения и судорожно натягивая перчатки. Дик же никуда не делся. Он устроился на перевернутом ящике у ворот, и время от времени обходил двор, проверяя засовы. Его тяжёлые шаги то приближались, то удалялись, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее, как в ходе маятника больших часов.

Около полуночи я заставила себя подняться и подойти к печам. Коллинз дремал на табурете, привалившись спиной к кирпичной кладке, но стоило мне ступить на камни, нагретые до того, что жар пробивался сквозь подошвы башмаков, старик распахнул глаза с мгновенной, звериной настороженностью.

— Всё в порядке, Коллинз, — просипела я, и собственный голос показался мне чужим, севшим от дыма и усталости. — Дайте посмотреть.

Он молча приоткрыл заслонку ближайшей печи. Изнутри дохнуло сухим, пряным жаром, густо настоянным на соли и перце. Я сощурилась, вглядываясь в полумрак топки. На решетчатых лотках лежали потемневшие полосы говядины; они заметно усохли, съёжились, потеряв добрую половину объёма, и приобрели глубокий, красновато-бурый оттенок.

— Хороший жар, ровный, — одобрила я, протянув ладонь к устью. Кожу приятно покалывало, но терпеть можно было без труда, значит, температура не превышала ста пятидесяти по Фаренгейту. — Не подбрасывайте больше. Пусть угли догорают сами.

Коллинз кивнул и снова прикрыл заслонку, оставив наверху узкую щель для выхода влажного пара.

Я вернулась на свою лавку. Прикрыла глаза, но сон больше не шёл. В голове тяжело ворочались мысли, цепляясь одна за другую: сколько партий мы сможем выпускать в неделю, где брать дрова в таких количествах, не дешевле ли перейти на уголь, и выдержат ли старые печи Харвелла непрерывную работу...

Около двух часов ночи я снова поднялась. Печи гудели тише, ровнее; угли в топках подёрнулись толстым слоем белёсого пепла, отдавая последнее тепло. Я обошла все шесть устий, заглядывая в каждое, ощупывая лотки через щели. Мясо продолжало сохнуть, и воздух над решётками был уже не влажным, а сухим, почти колючим от соли.