Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 6)

Поднимаясь по лестнице, я невольно подумала о похоронах и о том, во что они обойдутся. Маменька умела говорить о смерти с той же деловитой обстоятельностью, с которой говорила о меню парадных обедов, словно погребение было ещё одним светским мероприятием, которое нельзя провести кое-как. Особенно памятны были похороны отца, маменька тогда руководила всем лично, с карандашом в руке и списком в другой, а я должна была стоять и слушать, как она диктует гробовщику требования с той же интонацией, с какой диктовала меню на Рождество.

Плакальщики у входа — непременно не меньше двух, в чёрных одеждах, с жезлами, обмотанными крепом, молчаливые, как изваяния, иначе соседи скажут, что пожалели денег. Гроб тройной: деревянный внутри, далее свинцовый для сохранности, снаружи дубовый или красного дерева, с бархатной обивкой и серебряными накладками с гербом. Катафалк с четвёркой вороных в страусиных перьях, чем больше перьев, тем выше статус, и на перьях не экономят. Отпевание в приходской церкви, потом семейный склеп.

Всё это стоило денег. Денег немалых и денег, которых у Колина, судя по его кредиторам, не осталось вовсе.

Впрочем, здесь маячило одно неожиданное утешение, и я поймала себя на том, что думаю об этом почти с облегчением, что само по себе было несколько неловко. Отец, торопясь в своё время заполучить титул, согласился на все условия Колина, в том числе на отсутствие брачного соглашения. Двадцать тысяч фунтов моего приданого перешли виконту без каких-либо ограничений. Ещё пару дней назад это казалось мне катастрофой. Теперь это была защита: по закону эта сумма стала его деньгами с момента венчания, а значит, его долги тоже только его. Кредиторы могли являться только к наследнику, описывать имущество, судиться с управляющим, снимать картины со стен на Керзон-стрит, но в мой карман им было не залезть.

Маменька, узнай она об этом, наверняка нашла бы способ представить случившееся как собственную предусмотрительность. Я едва не улыбнулась и двинулась по коридору к своей комнате, когда сзади послышались шаги, меня догнала Мэри.

— Миледи, вы куда-то едете?

— К коронеру. Нужно забрать тело Колина и организовать похороны.

— Можно мне поехать с вами?

— Да, конечно, — сказала я. — Только переоденься.

Она кивнула, и мы разошлись каждая в свою сторону.

Совсем чёрного платья у меня не было, и, поразмыслив, я решила, что это к лучшему. Вдова была обязана носить глухой чёрный траур не менее года — чёрный креп, чёрные перчатки, чёрный чепец, никаких украшений, кроме траурной броши. Но я не была вдовой в обычном смысле, и весь Лондон это знал. Явиться в глухом чёрном значило изображать скорбь перед публикой, которая прекрасно понимала, что скорби нет, а это было хуже лжи, это была ложь очевидная и потому вдвойне оскорбительная. Слишком яркое, напротив, выглядело бы вызовом: вот, мол, рада. Серый говорил ровно то, что нужно: обязательства признаны, приличие соблюдено, притворства нет. Именно это Лондону и следовало увидеть.

Платье из Роксбери-холла — тёмно-серый шерстяной креп, строгий лиф, никаких украшений — подходило идеально. Я надела его, взяла тёмные перчатки и поглядела на себя в зеркало. Вдова, которая не изображает убитую горем… сойдёт.

Норт подал карету ровно через двадцать минут. За окном тянулись улицы — Кинг-стрит, потом Стрэнд, потом поворот к Олд-Бейли. На углу торговец пирогами надрывался, расхваливая свой товар, двое мальчишек гнались за собакой, у аптеки стояла карета с опущенными шторами.

Контора коронера располагалась в неприметном здании неподалёку от Олд-Бейли — потемневший от копоти кирпич, узкие окна, за которыми едва угадывалось движение, и вывеска, столь лаконичная, что она скорее отпугивала, чем приглашала. Здесь царила давящая тишина, которая бывает лишь в местах, где смерть становится предметом канцелярского учета. Норт остался у экипажа, придерживая лошадей, а мы с Мэри зашли в здание.

Коронер пожилой, сухощавый джентльмен в изношенном сюртуке, при нашем появлении вскочил так поспешно, что едва не перевернул чернильницу.

— Добрый день. Я леди Сандерс, прибыла, чтобы распорядиться о теле моего покойного мужа, виконта Сандерса.

При этих словах бедняга заметно смутился. Его взгляд заметался по столу, и он принялся перекладывать листы гербовой бумаги с нарочитой тщательностью, с которой люди пытаются скрыть крайнее замешательство.

— Миледи… — он запнулся, так и не решившись взглянуть мне в лицо. — Видите ли… распоряжения относительно тела виконта уже отданы. Не более получаса назад прибыл джентльмен… некий мистер Сандерс. Он представился ближайшим родственником и законным наследником титула.

— Вот как? И где же сейчас находится этот… наследник?

— В кабинете в конце коридора, миледи. Он как раз завершает формальности.

— Благодарю, — отрезала я и направилась вглубь здания, не дожидаясь ни его разрешений, ни провожатых. Позади я услышала растерянное сопение коронера, но мне было не до приличий.

Дверь оказалась незапертой. Я отворила её без стука, и звук моих шагов по каменному полу заставил мужчину, стоявшего у окна, обернуться. Несколько секунд он молча разглядывал меня, и в его взгляде читалось недоумение человека, внезапно прерванного в минуту глубоких раздумий.

— Добрый день, — произнесла я, замирая в дверях. — Я Катрин Сандерс.

Он ответил коротким, но безупречным по форме поклоном.

— Генри Сандерс, — голос его был глубоким и ровным, без тени той светской приторности, которую я привыкла слышать в Лондоне. В его светлых глазах на мгновение мелькнула вспышка — то ли искреннее удивление, то ли облегчение, — но он мгновенно взял себя в руки. — Леди Сандерс… я полагал… то есть, мне сообщили, что вы… пребываете в стесненных обстоятельствах. Вас освобод...

Он осекся, явно осознав, что вопрос о моем выходе из тюрьмы звучит в высшей степени неловко в данных стенах.

— Как видите, все переменилось, — произнесла я, слегка склонив голову, словно моё освобождение из Ньюгейта было лишь досадным пустяком, не стоящим долгого обсуждения. — Дознание завершено. Рана на затылке Колина признана следствием несчастного случая, и магистрат не нашел причин задерживать меня далее.

— Понимаю, — Генри на мгновение отвел взгляд, изучая носки своих идеально начищенных сапог. — Примите мои... соболезнования. Нам не довелось встретиться ранее... моё отсутствие на вашем бракосочетании было вызвано некоторыми семейными затруднениями, — на этих словах его голос стал суше. — Рад нашему знакомству, леди Сандерс, хотя и глубоко опечален столь мрачным поводом для него.

— Взаимно, сэр, — ответила я коротким кивком. — Вы давно в Англии?

— Около недели, — он чуть помедлил, поправляя обшлаг сюртука. — Дела, не терпящие отлагательств, задержали меня, и я, к глубочайшему прискорбию, не успел навестить Колина прежде, чем... — он сделал паузу, подбирая слово, — прежде чем случилось непоправимое. Когда я, наконец, прибыл на Керзон-стрит, управляющий уже ввел меня в курс печальных дел.

— Значит, управляющий был уведомлен о вашем визите заранее? — я задала вопрос легко, словно между прочим, но не сводила с него глаз.

— Разумеется. Я направил ему письмо из Бристоля, извещая о своем намерении навестить двоюродного брата. — Он выдержал мой взгляд, не проявив ни тени замешательства. — Письмо находилось в пути три дня. К тому моменту, как я переступил порог дома, Колина уже не было в живых.

Я склонила голову, принимая этот ответ, хотя в уме уже лихорадочно пересчитывала дни. Три дня из Бристоля. Письмо, которое ждали. Управляющий, готовый к встрече. Всё выглядело безупречно и именно поэтому вызывало подозрение.

— Насколько я понимаю, вы намерены взять на себя организацию погребения? — спросила я.

— Это мой прямой долг как главы семьи и наследника, — в его голосе прозвучала твердость, не допускавшая возражений. — Учитывая время года и... обстоятельства кончины, я распорядился отправить тело в Кент сегодня же. Отпевание состоится послезавтра в нашей приходской церкви, а погребение в семейном склепе последует незамедлительно. — Он замолчал, изучая мое лицо. — Если вы сочтете возможным присутствовать на службе, леди Сандерс, я буду искренне рад вас видеть. Что же касается кладбища...

— Посещения церкви будет вполне достаточно, — перебила я его мягко. — Благодарю вас.

Генри кивнул. На мгновение между нами повисла тишина, наполненная запахом пыли и старых чернил. Затем он заговорил снова, и в его тоне появилась сухая беспристрастность, за которой люди его склада обычно прячут истинные намерения:

— Управляющий ознакомил меня не только с состоянием счетов виконта, миледи. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Колин был... сложным человеком. Далеко не мне упрекать вас в чем бы то ни было. Напротив. Смею сказать, я нахожу ваше решение единственно верным. Подумать только, ваша собственная сестра... какая низость.

Он неожиданно произнес это без приторного сочувствия, без той фальшивой интонации, за которой светские дамы прячут злорадство. Это была просто констатация факта, признание моей правоты, брошенное без украшений.

— Благодарю вас, сэр. Значит, встретимся послезавтра в Кенте.

— Безусловно. Позвольте мне прислать за вами экипаж? Путь неблизкий, а в нынешние сроки вам будет удобнее воспользоваться надежной каретой.