Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 14)

Я слушала, не перебивая и глядя в окно, где солнечный прямоугольник на полу незаметно сместился ещё на дюйм. Возможно, эту ненависть он взрастил в своём сыне Генри — передал как семейный долг, как обещание, данное при свидетелях и не выполненное. И вот сын явился, чтобы выполнить его за отца. Но это была только мысль, и я оставила её при себе до того момента, когда она понадобится.

— Эдвард, — сказала я, выждав паузу, — помимо кончины Колина, до тебя, верно, дошли слухи и о прочем?

Брат чуть сдвинул брови.

— Дошли, — произнёс он после секундного молчания. В голосе появилась сухость, за которой у Морганов всегда скрывался разговор, которого хотелось бы избежать. — В газетах не поскупились на подробности. И соседи, разумеется, не преминули их обсудить.

— Тогда ты знаешь, что меня задержали по подозрению в причастности к смерти мужа. И что ночь я провела в Ньюгейте.

Эдвард не отвёл взгляда, но что-то в его лице переменилось, едва уловимо, как у человека, который ждал этого признания и всё равно оказался к нему не готов.

— Меня освободили наутро, — продолжила я. — Дознание установило, что Колин был нетрезв и упал, ударившись затылком о край стола. Несчастный случай. Но домыслы…

— Да, увы, эта тема в Кенте будет занимать умы ещё долго, — недовольно проговорил брат. Он помедлил, глядя на свои руки на столе. — И всё по вине Лидии, которая возомнила, что Колин её любит, и не нашла ничего лучше, как опозорить собственное имя.

— Уверена, о нашей семье вскоре заговорят в ином ключе, — ответила я, — когда узнают, что Морганы содействуют стране в победе над Наполеоном.

Эдвард коротко кивнул и встал, давая понять, что тяжелая тема исчерпана.

— Было бы желательно. — Он указал на дверь. — Идём, покажу тебе оранжерею. Агнес просила восстановить — дело затратное, но чего не сделаешь ради мира в доме.

В гостиной мы застали Агнес и Мэри, склонившихся над раскрытым томом на диване. Агнес что-то поясняла вполголоса, водя пальцем по странице, а Мэри слушала с выражением сосредоточенного удовольствия, которое я уже научилась в ней узнавать. Напряжение, едва уловимое за обедом, когда Агнес взглядом хозяйки ещё прикидывала, как принять мою спутницу, бесследно исчезло. Они сидели как две дамы, нашедшие общую тему, и этого было достаточно.

— Мэри, — окликнула я. — Возьми карету и Миллера, поезжай к матери. После ужина я буду ждать тебя здесь.

Мэри подняла голову, закрыла книгу и поднялась — спокойно, без суеты, с той сдержанной уверенностью, которая появилась в ней за последние недели. Агнес проводила её взглядом и, когда за Мэри закрылась дверь, обернулась ко мне.

— Какая разумная особа, — заметила она без тени снисходительности, просто констатируя факт.

— Да, — согласилась я.

Эдвард кашлянул, напоминая, что оранжерея ждёт, и мы вышли через террасу в сад. Постройка была основательной — светлая, просторная, с высокими рамами и чугунными опорами, ещё пахнущими свежей краской. Я прошлась вдоль стеллажей, касаясь ящиков с рассадой. Постройка была хороша, но северная стена меня беспокоила, рамы там были тоньше, и в январе, когда ветер идёт с моря, этого могло не хватить. Мистер Хатч со своими торфяными жаровнями был бы здесь кстати. Но давать советы сейчас было не время, брат и так глядел на меня с осторожным любопытством, с каким смотрят на человека, внезапно оказавшегося куда проницательнее, чем от него ожидали.

К ужину мы вернулись в дом. Агнес велела накрыть в малой столовой — по-семейному, без лишних церемоний. На столе была холодная баранина, овощи из собственного огорода, хлеб и кувшин с элем для Эдварда; нам же подали лимонную воду. Свечи горели низко, за окном в сумерках стрекотали кузнечики, и весь этот немудрёный уют действовал на меня успокаивающе, как припарка на старую рану.

— Расскажи о Лондоне, Катрин, — попросила Агнес, разливая воду по бокалам. — Ты ведь бываешь в свете?

— Бываю, — ответила я. — Несколько недель назад имела честь присутствовать на приёме у леди Джерси.

Агнес округлила глаза и замерла с графином в руке.

— У самой леди Джерси? — переспросила она почти шёпотом, словно это имя требовало особой осторожности. — Говорят, она принимает лишь тех, кого сама сочтет достойными. И что её бал — это...

— Испытание, — подсказала я. — Примерно так. Но я его выдержала.

— И кто же там был? — Агнес подалась вперёд, уже не скрывая живого любопытства.

— Графиня Уэстморленд. Леди Мельбурн. Его Высочество герцог Кларенс, — я перечисляла эти имена так ровно, будто речь шла о соседях по приходу.

Эдвард, до того молча занимавшийся бараниной, поднял голову. Агнес смотрела на меня с выражением человека, пытающегося совместить два несовместимых образа: прежнюю Катрин, тихую жену соседа-виконта, и ту Катрин, что ужинает в компании принцев крови и адмиралов.

— И каковы они в жизни? — осведомилась Агнес. — Шепчутся, что леди Мельбурн невыносимо остра на язык.

— Весьма остра, — подтвердила я. — Но при том на редкость справедлива. Это сочетание встречается нечасто.

— А платья? — не удержалась Агнес. — В Лондоне сейчас носят что-то особенное? У нас здесь всё доходит с опозданием на целый сезон, а модные журналы стоят целое состояние...

— Муслин по-прежнему в чести, — сказала я, — но теперь предпочитают более плотный, не тот прозрачный шифон, что шел два года назад. Рукава стали чуть пышнее у плеча, а линию лифа подняли ещё выше. — Я мельком взглянула на её наряд. — Твой фасон, кстати, вполне отвечает нынешним вкусам. Разве что пояс следовало бы поднять на дюйм.

Агнес просияла так, словно я вручила ей высшую награду. Эдвард же, отодвинув пустую кружку, вернул беседу в более привычное для него русло.

— Говорят, на континенте вновь неспокойно, — произнёс он. — Что слышно в столице? Скоро ли наступит конец этой распре?

— В Лондоне об этом спорят на каждом приёме, — ответила я, — и всякий раз на разный лад. Одни уверяют, что Бонапарт выдохнется к зиме. Другие полагают, что он лишь входит во вкус. Адмирал Грей, во всяком случае, смотрит в будущее без лишнего оптимизма.

Эдвард кивнул, слуги принялись убирать со стола, и разговор сам собой иссяк, уступив место негромкой домашней тишине, которая бывает после ужина, когда говорить уже не о чем, а расходиться ещё не хочется…

Как и ожидалось, соседи явились около семи вечера. Без приглашения, разумеется, в Кенте не существует понятия «слишком рано» или «не вовремя», если в округе происходит нечто, заслуживающее подробного разбора.

Визитеров было трое. Миссис Партридж — вдова в темно-лиловом, с лицом, на котором соболезнование и любопытство вели борьбу с явным перевесом последнего. Она говорила о кончине Колина искренне убеждённой, считая, что чужое несчастье требует детального обсуждения исключительно из христианской заботы о ближнем.

Рядом замерла её дочь — барышня лет двадцати с постоянно приоткрытым ртом и манерой глядеть в точку чуть выше головы собеседника. Она безмолвствовала весь визит, зато пила чай с такой пугающей сосредоточенностью, будто это было главным делом её жизни. Третьим явился мистер Хатч, сквайр из соседнего имения, пожилой и краснолицый. От его добродушного интереса не было ни вреда, ни пользы; он просто присутствовал, заполняя пространство запахом табака и сырой шерсти от своих неизменных высоких сапог.

Говорили они всё надлежащее. Соболезновали. Осведомлялись о здоровье маменьки. Упоминали переменчивую погоду. Я отвечала столь же надлежаще — благодарила, едва заметно улыбалась, сетовала на лондонскую жару, от которой в июне не спасает даже ветер с Темзы. Это был ритуал, отточенный поколениями: выверенные фразы, правильные паузы — всё на своих местах, как начищенное серебро на скатерти.

Наконец миссис Партридж сочла прелюдию оконченной. Она чуть подалась вперед, и в её голосе сочувствие зазвенело, как фальшивая монета:

— Говорят, дорогая, вам довелось оказаться в весьма... стесненных обстоятельствах. Мы все так сокрушались. Подумать только, какое испытание для нервов!

— Вы чрезвычайно добры, — ответила я, неспешно поднимая чашку.

— Ньюгейт, — вздохнула она, театрально опуская глаза. — Это, должно быть, было невыносимо. Такое ужасное место. Столько грубости, столько... падения.

— Отвратительное место, — согласилась я с той же интонацией, с какой подтверждают прогноз о дожде. — Камень стен остается холодным даже в середине июня. Крайне неуютно.

Миссис Партридж моргнула. Она явно ожидала иного: растерянности, слез или той нервической торопливости, с какой люди оправдываются, когда им нестерпимо стыдно. Дочь её на секунду оторвалась от чая. Мистер Хатч добродушно крякнул в кулак.

— Но всё это в прошлом, — добавила я прежде, чем вдова успела развить тему. — Дознание завершено, магистрат вынес единственно верное решение. — Я улыбнулась без тени театральности, лишь для того, чтобы дать понять: на этом обсуждение окончено.

Миссис Партридж предприняла ещё одну попытку, пробормотав нечто о «столь внезапном уходе» и «цвете лет», но я лишь заметила, что Колин отошел быстро и без мучений, в чем видится несомненная милость небес. И тут же перевела разговор на оранжерею Эдварда, осведомившись у мистера Хатча, не посоветует ли он чего дельного насчет торфяных жаровен.