Юлия Арниева – Харчевня «Три таракана» история основания вольного города (страница 5)

– Хорошо.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.

Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.

За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…

Следующий час мы обустраивались.

Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.

Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.

Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.

Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.

Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:

– Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.

Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.

– Давай, Лукас. Твой выход.

Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.

– Не торопись, – сказала я тихо. – Вспомни. Река течёт спокойно…

– Река течёт спокойно, – прошептал он, – я контролирую, не она меня…

Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.

– Давай, давай, – я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.

Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему – жёлтое, оранжевое, живое, жадное.

– Получилось! – Лукас вскочил на ноги. – Мей! Смотри!

– Молодец, малец, – Тара уже подкладывала поленья покрупнее. – Толк из тебя будет.

Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти уютным.

Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.

– А теперь уборка, – сказала Тара, оглядывая комнату. – Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.

Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.

– Это важно, – сказала я ему. – Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.

Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.

Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.

Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.

– Держи, – Тара бросила мне одну из тряпок. – На лицо повяжи, а то задохнёшься.

Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.

Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.

Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.

Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.

Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.

– Завтра починю или на дрова пущу.

Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.

– Крепкий. Сойдёт.

Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.

– Завтра, – сказала я. – Всё остальное завтра.

Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.

– Иди к камину, – велела я. – Следи за огнём.

– Но я хочу помогать!

– Огонь – это помощь. Самая важная.

Он надулся, но послушался.

Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо – мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.

– Есть хочу, – сказал Лукас.

Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.

Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.

Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.

Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.

Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.

Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.

Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.

– Вкуфно, – сообщил он с набитым ртом.

– Медленнее, – сказала я. – Подавишься.

Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.

Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.

– Вкусно, – выдохнул он. – Очень.

– Ложкой надо, – буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.

Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.

Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.

Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.

Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.

– Дом оседает, – сказала Тара после паузы. – Старые дома всегда скрипят.