Юлия Андреева – Рыцарь Грааля (страница 8)
Ничего не понимая, мальчик сидел за столом, где руками заботливой Жанны для него была оставлена кружка молока и пирог, но почему-то кусок не шел в горло. Обычно веселый и жизнерадостный Пейре чувствовал приближение неминуемой беды, которая уже расправила над ним свои серые, точно грозовые тучи, крылья. Предчувствие сковало горло, точно невидимый противник сжал его своей стальной перчаткой. Пейре попытался разжать невидимые пальцы, но ничего не получилось.
«Ребята могли вернуться домой и передать отцу, что я ушел от них. Быть может, пришлось снова поднимать соседей и обыскивать берег? Тогда отец, скорее всего, задаст мне трепку или не будет разговаривать до вечера. Все это можно выдержать. Хуже, если кто-то видел меня и Агнесс, еще хуже, если проспавшийся к рассвету де Орнольяк застал нас вместе и теперь мечет громы и молнии. Что же произошло на самом деле?»
В часовне забил колокол, и его звон болью отозвался в сердце Пейре. Он вдруг припомнил давешний разговор с трубадуром. То, что он говорил об ангелах и о том, что мир этот сможет покинуть лишь чистый и совершенный рыцарь. Чистый… мог ли Пейре после того, что произошло в лесу, называть себя чистым? Рассчитывать на Божье прощение?
Пейре походил по комнате, стараясь не скрипеть половицами. Все выходило не так, как хотел де Орнольяк, – получалось, что он и Агнесс теперь помолвлены и должны будут пожениться, а если так – в час смерти богиня ночи со светлячками в черных волосах Агнесс ни за что не отпустит своего паладина, своего верного рыцаря и господина. Если они будут женаты, ее слезы вернут его на грешную землю, где будет он воплощаться снова и снова, пока вновь Господь не ниспошлет на его пути трубадура Пропойцу, знающего, кто он, Пейре, на самом деле.
И тут Пейре подумал об Агнесс, и его сердце сжалось, ведь за кого следовало опасаться в этой ситуации, так это за нее. За дочь шлюхи, на которой родители никогда не разрешат ему жениться и которая…
Тяжелые шаги отца отвлекли Пейре от мрачных дум. Пьер вернулся не один, рядом с ним шли старик Дидье и пастух Луи, с которыми отец был дружен. Шествие замыкала Жанна, которая тут же подошла к Пейре, обняв его и пожурив за то, что тот ничего не ел.
Она быстро развела огонь и велела сыну помочь ей накрывать на стол. Выполняя поручения матери, Пейре пытался подслушать разговор мужчин или перехватить взгляд отца, но все было напрасно. За столом ни слова не было произнесено ни о Пейре, ни о ночном происшествии. Меж собой мужчины разговаривали о предстоящем празднике, убранстве церкви, которое следовало, как обычно, сделать на средства общины.
Улучив минутку, Пейре попытался улизнуть из дома, чтобы хоть одним глазом увидеть Агнесс, но Пьер окликнул его в дверях.
– Если ты собираешься повидать сам знаешь кого, – смотря в пол, пробасил отец, – знай, что ее здесь больше нет.
Мужчины замолчали, ощупывая Пейре с ног до головы любопытными взглядами.
Пейре почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, лицо залил румянец, щеки горели.
– Откуда ты знаешь? – услышал он свой ровный голос.
– Сегодня утром община вынесла решение о высылке шлюхи и ее отродья из Тулузы на вечные времена. Час назад мы посадили Агнесс и ее мать на телегу, и они убрались.
– Куда? – Ноги Пейре перестали его слушаться, и он сел прямо на порог.
– Этого никто не знает. Но они больше не вернутся, – отец поднял глаза на сына, и тот выдержал его взгляд. После чего Пейре поднялся и медленно вышел на улицу. Ни Пьер, ни Жанна не последовали за ним.
Пейре добрел до дома шлюхи. Дверь и ставни были заколочены крест-накрест грубыми досками, словно община не просто изгнала семью из Тулузы, но перечеркнула саму память о них на вечные времена.
Одинокий, погруженный в смутные мысли, Пейре вышел на дорогу, ведущую из города, и зашагал по ней, поднимая ногами дорожную пыль. Такое же пыльное облачко, только намного большее, должна была оставлять телега Агнесс и ее матери. Но сколько Пейре ни всматривался в горизонт, ничего похожего на пыль, поднятую колесами телеги, не увидел.
Солнышко, будто раненное на поединке, ползло по краю гор, кровавя своим пробитым брюхом рыхлые облака. Пейре шел, не разбирая дороги, не чувствуя усталости, не видя окружающей его красоты и не слыша пения птиц. По его щекам текли слезы, перед глазами стояло черное, ночное, с крупными звездами небо, или это были волосы Агнесс, унизанные светлячками? Пейре нащупал на шее травяное колечко и, разрыдавшись, упал на колени в еще горячий после дневной жары песок.
Он дошел до развилки дорог, отсюда дорога раздваивалась, но ни на одной из них не было тонких следов колес или ямочек, которые оставляют конские копыта.
Неизвестно, сколько времени Пейре сидел так, плача и размазывая по лицу слезы, как вдруг он услышал шаги и приметил де Орнольяка, скачущего к нему из леса.
– Не ищи их, Пейре, – де Орнольяк казался расстроенным не менее самого Пейре. Мальчик поднялся, и трубадур помог ему сесть в седло за ним.
– Вы не знаете, куда они поехали? – спросил Пейре в спину трубадура. Тот не ответил.
Многим позже Пейре узнал, что возвышенный рыцарь любви, певец красоты и поводырь в мир ангелов был единственным человеком, провожавшим изгнанных из Тулузы женщин.
Вместе с ними он доскакал до небольшого селения в нескольких лигах от Тулузы, где заплатил за ночлег и бросил все свои сбережения в подол юной Агнесс. Он – дворянин и прямой потомок легендарного князя Гурсио13, маркграфа14 Тулузы, ускакал прочь, плача и слагая на ходу песнь о печальной участи женщины, не встретившей своего защитника и рыцаря.
В разные времена это стихотворение приписывалось то Луи де Орнольяку, то самому Пейре Видалю. История и автор книги не знают, кто именно из двух этих знаменитых поэтов любви написал данный текст. Но одно можно сказать со всей определенностью. Писано оно было после памятного события – изгнания из общины Агнесс и ее матери, чье имя история не сохранила для нас.
О ТОМ, КАК ОПРЕДЕЛИЛАСЬ НАКОНЕЦ СУДЬБА СЫНА КОЖЕВНИКА – МЕНЕСТРЕЛЯ ПЕЙРЕ
Несколько месяцев после высылки из Тулузы Агнесс Пейре не мог найти себе места. Нет, он по-прежнему любил перепевать на новый лад старые песни и баллады, веселя соседей и друзей. Как и прежде, он хорошо одевался и безукоризненно следил за своей внешностью, точно ждал, что в любой момент за ним могут прислать из какого-нибудь замка.
Тем не менее в характере Пейре появилась какая-то неуловимая грусть, а в манерах – тонкость, словно он был воспитан не в ремесленном квартале в семье кожевника, а на самом деле являлся принцем крови, по странной прихоти судьбы оказавшимся в этом месте и в это время.
Пейре писал, одну за другой, любовные песни, адресованные даме его сердца, черноволосой Агнесс, которая в его произведениях представлялась то прекрасной властительницей ночи, то светлым ангелом дня. Он творил запойно и страстно, точно впервые допущенный до ложа возлюбленной любовник, который никак не может насладиться выпавшим ему счастьем, сжимая, лаская, целуя, проникая и тут же снова осыпая любимую поцелуями и нежными благодарными словами.
Правда, постепенно среди его песен любви нет-нет да и начали попадаться женские образы, прекрасные черты которых ничем не напоминали несчастную Агнесс. Каждый день, слушая новые творения Пейре, де Орнольяк только улыбался, потягивая винцо и вспоминая другие стихи, другие песни, других дам. Иногда он останавливал мальчика на полуслове, брал в руки лютню и пел сам.
К концу лета, когда желтые и красные листья плотным лоскутным одеялом покрыли горы, де Орнольяк собственной персоной появился в доме кожевника.
Увидев его, Пьер встал и, отложив в сторону кусок кожи, из которой он перед этим привычным движением выкраивал заготовку для фартука, предложил гостю табурет.
Де Орнольяк оказался подозрительно трезв и чисто выбрит. На нем было старое, но чистое и вполне еще годное сюрко, поверх которого красовалась новая синяя блио с золотыми и серебряными узорами, с плеча стекал серый плащ, за спиной болталась черная домра.
Горделиво подбоченясь, де Орнольяк прошел в комнату и, положив на соседнюю скамью домру и плащ, сел на предложенный ему табурет. Жанны в ту пору не было дома, и Пьер сам полез в подпол за холодным вином и вяленым мясом.
Когда все приготовления были закончены, де Орнольяк молча осушил кружку, не забыв при этом плеснуть часть вина на пол, по старому обычаю чествуя гостеприимство дома.
– Я давно уже хочу поговорить с тобой, кожевник, о судьбе твоего сына, – де Орнольяк взял из миски кусок вяленого мяса, повертел его в руках и отправил в рот.
«Признаться, я и сам давно уже ждал вас», – хотел было сказать Пьер, но вовремя заткнулся. Как-никак де Орнольяк был дворянином и рыцарем, а с этой породой людей лучше не связываться, а уж если связались, держать рот на замке.
– Что ты думаешь о дальнейшей судьбе Пейре? – начал трубадур, оглядываясь по сторонам. – Ты ведь понимаешь, что он не создан для того, чтобы продолжать твое дело. Что ты хочешь – чтобы он стал кожевником вроде тебя или пошел в ученики к сапожнику? – де Орнольяк сплюнул. – Неужели ты не видишь, что Пейре не простой парень, что у него другая, чудесная судьба. Я уже довольно давно наблюдаю за твоим сыном и знаю, что ничто ему не мило так, как его лютня и рыцарские истории. Он прекрасно справляется с конем, немного знает бой на мечах и ножах, может с ходу сочинить несколько куплетов. Но ремесленником он не будет. А если и будет, то, поверь моему опыту, никаким.