Юлия Амусина – Каменный ангел (страница 40)

Последнее, что я услышала, прежде чем отключиться, было:

— Довольно. Хрен с ними, пошли отсюда.

***

В первую секунду я не поняла, где нахожусь. Во вторую затылок пронзила сильная боль, и все сразу стало на свои места.

Под потолком горела тусклая лампочка; это неясное свечение не столько освещало помещение, сколько раздражало воспаленные глаза. Я приподнялась, опираясь на руки, медленно повернула голову и сразу же увидела Глеба — он сидел, привалившись спиной к стене и вытянув ноги, в другом конце комнаты, не подавая вообще никаких признаков жизни. Боль, щекочущая затылок, мгновенно отступила под действием нового страха, и я, не чувствуя более собственного дискомфорта, но все же не найдя сил подняться, подползла ближе к мужчине, невольно обращая внимание на кровавые следы, оставшиеся на полу после недавней драки.

Глаза его были закрыты, лицо перепачкано подсохшей кровью. Багровые пятна причудливыми кляксами расцвели и на одежде — тусклого свечения хватало, чтобы их рассмотреть. Я нерешительно взяла его за руку, машинально прощупала пульс, замерев от мучительного ожидания, а когда почувствовала под своими пальцами слабые удары, едва не разулыбалась, как последняя идиотка. На глаза отчего-то навернулись слезы, на которые я совсем не обратила внимания.

Почти прижавшись к нему, нежно погладила Глеба по плечу, легко, почти не касаясь ладонью грязной ткани свитера.

Он зашевелился, и я едва не подскочила на месте.

— Глеб…

Вновь изменив позу, села напротив него на колени и немного приподняла ладонью его лицо. Я боялась лишний раз до него дотронуться, чтобы не вызвать ненароком болевой шок, ведь неизвестно, какие повреждения нанесли ему эти подонки.

Глеб смотрел прямо на меня, но взгляд его был мутным, неосознанным. Возможно, он даже не понимал, кто перед ним находится.

Я тут же до боли закусила губу, понимая, что еще немного, и меня попросту накроет истерика. Видеть его таким — слабым, с застывшим безжизненным взглядом, было безумно больно.

Очень страшно.

— Глеб, — позвала настойчивей, чуть склонив голову, пытливо глядя в его затуманенные глаза.

— Вер?

— Я здесь, — словно в доказательство обхватила его ладони своими, едва ощутимо сжала.

— Как ты? Я что-то ни хрена не вижу…

— Нормально. Со мной все нормально, — в тот момент я действительно не чувствовала боли, с головой уйдя в его ощущения. — Глеб, посмотри на меня.

— Знаешь, я что-то плохо ориентируюсь… — он закашлялся, но все же сжал ответно мои ладони. — Прости меня, я… все запорол.

Он с силой прикусил губу, стараясь сдержать стон, полный боли; на лбу его выступили холодные капли.

— Вряд ли ты мог что-то сделать.

— Мог. Я мог запереть тебя в той хибаре, а не тащить за собой в город, мог настоять и не брать тебя в особняк… Много чего мог, Вера. Вот только расстаться с тобой даже на какую-то паршивую секунду — не мог…

Не найдя никаких подходящих слов, я подалась вперед, коснулась кончиками пальцев его колючей щеки, легко прижалась губами к едва переставшей кровоточить царапине и замерла, не отстраняясь. Слезы, сами собой скатившиеся из глаз, попали и на его кожу.

— Ты плачешь?..

— Нет, — прошептала, касаясь губами колючей кожи.

— Не верю, что ты можешь из-за меня плакать. Не верю, что ты вообще умеешь это делать, — он замолчал, и я тоже не говорила ни слова. — Не надо, Вер. Все нормально со мной, посмотри, — он дернулся, шипя от боли. — Не, лучше не смотри… Сейчас передохну и встану. Хочешь словить меня на слове?

Бессильные слезы, вызванные не ноющей болью в затылке, а диким, паническим страхом за жизнь Глеба, уже неконтролируемым потоком стекали по моим щекам. Казалось, каждая его рана необъяснимым эхом перекликалась с идентичной клеточкой моего тела, создавая эфемерную нерушимую связь. Я винила нас обоих во всем, что казалось таким странным и необъяснимым, и только сейчас, захлебываясь его болью, начала осознавать, что все это время могла свободно выбраться из лабиринта собственных кошмаров, но из-за своего упрямства и страха перед неизведанным сама же упиралась, разворачивалась от выхода и бежала прочь, дальше, в самую глубь.

— Я хочу, чтобы ты сдержал свое прежнее слово, — почти прошептала ему на ухо.

— Может, подскажешь?.. Я столько лажи тебе нагнал, самому страшно становится… — он сделал попытку засмеяться, но только скорчился. Заряд новой боли пронзил меня наравне с самим Глебом. — Знаешь, я, вообще, бакланить не слишком люблю, но ты мне язык как-то развязываешь.

— Говори со мной, ладно? Не бросай меня, — я мягко провела ладонью по его щеке, спускаясь к подбородку, шее. — Ты обещал, помнишь?

— Помню.

Он больше ничего не сказал, и я, вновь поддавшись приступу мгновенного страха, обеспокоенно подняла взгляд на его лицо. И оторопела, заметив, что он улыбается. Его глаза были закрыты, но на разбитых губах вовсю играла знакомая ироничная улыбка.

— Глеб?

— Я люблю тебя, — его улыбка стала шире, и выглядело это в совокупности с закрытыми глазами и окровавленным лицом невообразимо жутко. — Плевать, что ты мне сейчас начнешь втирать, я все равно люблю тебя.

Все во мне перевернулось от этого простого признания, сказанного сквозь деланный смех, от того еще более серьезного. Я рассеянно смахнула ладонью слезы, нерешительно подалась вперед и нежно поцеловала его у самого уголка губ. Глеб больше не смеялся, напротив, его тело ощутимо напряглось, руки поднялись к моему лицу, ладони мягко обхватили мокрые щеки в бессознательной ласке, и это простое движение вдруг оказалось последней каплей, необходимой для того, чтобы на запустевший берег хлынули волны.

Из моей груди вырвался всхлип, и я, тесно прижавшись к Глебу, спрятала мокрое лицо у него на плече.

— Вер, ты чего? Не веришь, что кто-то может тебя любить? — он медленно провел ладонью по моей спине, хоть и заметно было, как трудно ему делать движения. — Давай, завязывай с этим, родная…

Он кое-как развернул меня за плечо, шершавыми от крови губами коснулся лба, короткими поцелуями пробежался по мокрой щеке, стирая мои слезы. И я потянулась ему навстречу, испытывая схожее желание найти успокоение в объятиях друг друга, использовать миг, быть может, последний, для того, чтобы без слов выразить то, что уже долгое время сдавливало грудь и заставляло тревожно сжиматься сердце. Я не могла найти правильных фраз в ответ на его признания, но он должен был понять…

Обхватив ладонью мою щеку, большим пальцем смахнув новый слезливый ручеек, Глеб нашел губами мои губы и поцеловал, сначала легко, едва касаясь, затем ворвался языком в мой рот, целуя жадно, яростно, больше не обращая внимания на свои разбитые в кровь губы. Его поцелуи в равной мере дарили как боль, так и ни с чем не сравнимое наслаждение, его дыхание наполняло мои легкие другим, живительным, столь необходимым сейчас воздухом. Я чувствовала, что моя дикая потребность в этом человеке выходит из-под всякого контроля, в нем был мой свет, моя неясная, призрачная надежда. С того дня, как впервые подумала о нем с едва заискрившимся интересом, я стала меньше изводить себя жуткими для любого нормального человека, но привычными для себя антиутопическими мыслями.

Глеб давал мне не один повод для того, чтобы продолжать топтать ногами землю, а теперь мы оба оказались в таких условиях, где от нас ничего не зависит.

Если он умрет, я тут же опущу руки и больше не стану бороться.

— Мы все делали неверно, — сказала, когда мы едва отстранились друг от друга, переводя сбившееся дыхание. Я бессознательно запустила ладонь в спутанные от крови волосы Глеба, прижалась губами к исцарапанной щеке чуть ниже уха.

— Что делать — не получается у нас так, как надо.

— Это все из-за меня. Я не умею жить, Глеб. Я могу только рушить свою жизнь.

— Знаешь, я делал то же самое, пока ты не попалась мне под ноги там, на дачке. А потом все как-то быстро завертелось, и что бы ты там сейчас ни болтала о своей жизни, мою ты раскрасила. Честное слово.

Он шумно втянул носом воздух и прикрыл глаза. Спустя пару секунд я вновь услышала его голос, развеивающий твердую тишину подвала.

— Я тоже разрушил свою жизнь, причем конкретно так. Снес все, что имел, перечеркнул тех, кого любил. Быть может, у меня больше не будет возможности рассказать тебе все… Видишь, я хочу, чтобы ты не думала, будто я — тупой ублюдок, стреляющий по всему, что движется. Но и хорошего во мне очень мало. Из-за меня отец умер, не смог пережить того, что сыночка за убийство загребли. Я тебе рассказывал — парочка обдолбанных придурков примоталась на улице к девчонке, тащили ее в кусты, а я был неподалеку, ну и… Менты ужасно обрадовались, когда девчонка в панике меня им слила — к тому времени я успел обратить на себя их внимание, но закрывать меня было не за что. А тут повод такой…

Глеб замолчал, и я тоже не проронила ни слова, только жалась к его избитому телу так, точно через какие-то мгновения он непременно исчезнет.

— На зоне меня сразу попытались прижать. В стычке положил одного особо ретивого, уже не случайно, а чтоб до других дошло. Хапнул очередной головняк, зато отстали. Но ясно было, что ненадолго. А однажды связался со мной через вертухая один дядя… — Хаос чуть скривил разбитые губы, скорбно качая головой. — Для таких бешеных злобных щенят, как я, было два пути; думаю, не удивишься моему выбору, а? Когда вышел, вообще не просекал, че делать, думал, на воле будет еще хуже, чем там. А за меня уже все решили, — Глеб усмехнулся. — Встретили почти у самых ворот, сказали, что наслышаны о моих «заслугах», предложили помочь с документами, работу обещали… Вот так молодой салага по имени Глеб откинулся на зоне, а я стал Хаосом. Тогда же познакомился с Костей.