Юлия Алейникова – Врач без комплексов (страница 2)

Жене история показалась глупой и неинтересной, но из уважения к Володе она ее внимательно выслушала и пообещала обсудить с Труппом[2] возможность освещения этого сюжета в одной из программ канала, хотя говорить ни с кем не собиралась.

Оставив мальчика с мамой в кабинете, Володя проводил ее до машины, потерся носом о лоб и пообещал заехать после работы, потом, быстро оглянувшись по сторонам, коротко поцеловал и усадил в машину.

У Жени лишь однажды за двадцать шесть лет жизни стряслись серьезные отношения с представителем противоположного пола. Именно стряслись, как несчастье. И длились они без малого шесть лет. Шесть долгих, мучительных, полных надрыва лет.

Ей сложно было судить, правильные у нее с женихом отношения или нет, потому что предыдущие были сплошной патологией. Может, это нормально, когда между людьми уже все решено и страсть уже не сжигает? Когда дежурно клюют в нос и коротко целуют у машины, зато как-то спокойно, надежно, по-хозяйски, так, словно они уже женаты? Посоветоваться было особенно не с кем. Ольга была не замужем, Лиза была замужем, но у нее в жизни все было как-то чересчур сладко и розово идеально, больше близких подруг у Жени не имелось. А мама говорила, что, возможно, так даже и лучше, зато без трагедий. Чтобы «без трагедий», для мамы было главным со времен Владика Корытко[3]. Возможно, так оно и есть.

Эти размышления удачным образом заполнили всю дорогу до роддома № 3, в который так торопилась Женя.

– Здравствуйте, Евгения Викторовна! – поднялся ей навстречу из-за стола невысокий, лысоватый, с рыжим пушком за ушами, облаченный в крахмальный белый халат главврач родильного дома. – Прошу вас, проходите, присаживайтесь!

Голос главврача звучал бодро, радостно, улыбка была лучезарной, а вот глаза, спрятавшиеся за круглыми в темной пластиковой оправе очками и от этого казавшиеся тоже круглыми, были тревожны. Репутация, вздохнула про себя Женя, уже привыкшая к настороженности, с которой ее встречали должностные лица различных рангов.

– Здравствуйте, Аркадий Иванович, – проходя к начальственному столу и протягивая руку, поприветствовала радушного хозяина Женя. – Спасибо, что согласились уделить мне время.

– Ну, что вы. Мы всегда рады любому сотрудничеству с прессой! – пожимая двумя руками ее маленькую, по-детски теплую ладошку, проговорил Аркадий Иванович и вслед за Женей опустился в свое рабочее кресло. – Чай, кофе? – тут же предложил он трусовато, не спеша перейти к делу.

– Чай. Обычный, черный, без всего, – коротко ответила Женя, чтобы сократить по возможности угощательный ритуал.

Аркадий Иванович Булыгин отдал секретарше необходимые распоряжения и теперь уже серьезно и вопросительно взглянул на Женю, сразу обретая недостающую его внешности солидность.

– Итак, дорогая гостья, что привело вас к нам? Ожидания ребенка или служебные дела? – солидно складывая перед собой руки, спросил Аркадий Иванович.

– Наш канал готовит цикл передач, посвященных детям-сиротам, – одернув пиджак, заговорила Женя. – Точнее, первая передача цикла уже прошла и была посвящена проблемам российских детских домов и трудностям, с которыми сталкиваются добросовестные усыновители. Передача, посвященная недобросовестным, выйдет в эфир на следующей неделе. Но нам пришла в голову мысль разобраться в причинах сиротства и выяснить обстоятельства, которые вынуждают матерей отказаться от собственного ребенка, причем начать с тех, кто отказывается от новорожденных младенцев, ведь, насколько мне известно, помимо откровенно неблагополучных, малообеспеченных или очень юных женщин, такие поступки совершают и вполне обычные, среднестатистические женщины. Я имею в виду работающие, имеющие жилье, – пыталась максимально ясно изложить свою мысль Женя.

Аркадий Иванович согласно кивнул, сперва журналистке, потом появившейся на пороге секретарше. Секретарша быстренько просеменила к столу, поставила перед начальником сервированный на двоих чайный поднос и быстро удалилась, предоставив Аркадию Ивановичу самостоятельно расставлять чашки и разливать чай.

Он поддернул рукава халата и, поправив непослушные рыжие кудряшки за ушами, принялся расставлять на столе чашки.

– Ясно. А почему вы выбрали именно наш роддом и чем именно мы можем вам помочь? – все еще настороженно стреляя в Женю тревожными круглыми глазами, уточнил он.

– Вы один из крупнейших роддомов нашего города. Не элитный, с хорошей репутацией, – осторожно подбирала слова Женя, боясь обидеть хозяина учреждения, уже разлившего чай и теперь расставляющего на столе с хлопотливой ловкостью опытной хозяйки сахарницу, конфетницу и плетенку с печеньем. – Наверняка у вас время от времени случаются отказы от новорожденных. Мы бы хотели изучить статистику, узнать, принимаются ли какие-нибудь меры сотрудниками роддома и социальными работниками для их предотвращения. Ведется ли какая-то работа с матерями, с их семьями и как эти мамаши объясняют свои поступки. – Мамаши-кукушки вызывали у нее чувства сугубо негативные, и ей было глубоко наплевать на их горести-печали, которыми они прикрывались, бросая собственных новорожденных детей, беспомощных, таких чистых, светлых, нуждающихся в любви, заботе и защите. Хватило ума и времени с мужиком переспать, не озаботилась мерами предохранения, выносила, родила? Вот теперь расти и заботься. Потому что это вчера ты была безответственной вертихвосткой, а сегодня ты мать. И изволь соответствовать. А еще надо разыскивать папаш и обязывать их содержать собственное потомство, потому как для зачатия ребеночка, как известно, нужны двое. А особо несговорчивых и жадных на лесоповал, или в шахту, или еще на какие-нибудь тяжелые работы, чтобы остальные дрожали, сердито раздувая ноздри, рассуждала Женя.

Несмотря на свои двадцать шесть, почти уже двадцать семь лет, она отличалась почти детским максимализмом. Вероятно, это самое качество помогало ей с такой маниакальной настырностью и принципиальностью доводить до конца все свои расследования, оставаясь безжалостной к преступникам, не пытаясь оправдывать их поступки и вдаваться в их резоны и не особо заботясь о возможных последствиях, грозящих ей, как автору передачи.

Хотя государство наше тоже хорошо, ворчала она про себя, пока главврач задумчиво накручивал на палец нежный, упругий, золотой завиток за ухом. Плакаться по телевизору, во сколько обходится содержание сирот в детских домах, на это у них ума хватает, а помочь матери-одиночке – нет. Имеется в виду по-настоящему помочь, а не кинуть ей подачку, на которую не то что ребенка прокормить нельзя, а даже хомячка.

Подумав про хомячка, Женя вдруг сообразила, что сидит молча, надувшись, глядя куда-то в стену под недоуменным взглядом Аркадия Ивановича.

– Простите, – смущенно буркнула Женя, пододвигая к себе чашку. – Вот, собственно, о какой помощи я хотела вас попросить. Ну и конечно, адреса, телефоны этих отказчиц. Возможно, кто-то из них согласится со мной встретиться.

Поняв, что репутации возглавляемого им медицинского учреждения ничего не угрожает, так же как и отдельно взятым его сотрудникам, Аркадий Иванович подобрел, расслабился и с удовольствием глотнул остывшего чаю.

– Если женщина приняла подобное решение, то ей следует написать заявление об отказе от ребенка в роддоме. В этом случае все документы передаются из роддома в органы опеки, а ребенок помещается в дом малютки, – объясняла Жене старшая акушерка Светлана Игнатьевна, к которой журналистку направил Аркадий Иванович для дальнейшего изучения вопроса. – При добровольном отказе от ребенка мать не лишают родительских прав на протяжении шести месяцев, по закону ей дается время подумать и, возможно, изменить свое решение. По истечении этого срока ребенку может быть назначен опекун.

– А бывают такие случаи, что мать отказалась от ребенка, а отец его забрал? – спросила Женя, делая пометки в блокноте, записывать на диктофон беседу она не стала.

– Теоретически да. Если мать не забрала ребенка из роддома, то по решению органов опеки забрать ребенка имеет право в первую очередь отец. Но на моей памяти такого не было, – пожала плечами акушерка. – Если отец также не забирает ребенка, то это право получают бабушки, дедушки и другие родственники.

Лишение родительских прав производится через шесть месяцев. На протяжении этого срока ребенок находится в государственном учреждении.

– Неужели, взяв ребенка на руки, они могут так легко с ним расстаться? – пытаясь справиться с рвущимся наружу осуждением, проговорила Женя.

– Некоторые потому и брать не хотят, чтобы легче было, а другие понянчатся, как с игрушкой, а потом чирк бумажку, только их и видели. – В голосе акушерки слышалось презрительное неодобрение. – И ведь ладно бы от больных отказывались или от инвалидов, еще можно понять. Здоровеньких бросают, – вздохнула Светлана Игнатьевна. – Хотя надо отдать должное, в последнее время таких случаев стало крайне мало. Вот в конце девяностых – это был ужас!

– А вы сможете дать мне адреса и телефоны таких женщин, ведь они оставляют свои данные, когда пишут отказы?

– Ну, разумеется. Точные данные из архива завтра мы для вас подготовим, – уже провожая Женю к выходу, говорила старшая акушерка Светлана Игнатьевна, – но я не думаю, что кто-то из них захочет с вами встретиться, к тому же адреса и телефоны у женщин могли давно поменяться.