Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 36)
— Все-таки придется вас оперировать. Камни в желчном пузыре у вас.
— Может, обойдется? Может, мне лучше съездить на курорт? Подлечиться. Диету строже соблюдать.
— Ну какой курорт? — Он вытащил из кармана камень, показал ей. — Вот такие в вашем пузыре. Нет у нас сейчас такого лекарства, чтобы камни эти уничтожить. Разве что царскую водку в пузырь влить.
— На курорте я окрепну, а то я сейчас сильно ослабела.
— Что же ждать, время терять? Вы просто себя хотите обмануть. Оттянуть время. Вам сейчас под шестьдесят. Будете старше. С годами ваше состояние не улучшается. Оперировать будет опаснее. Ну, подумайте. Мы вас не торопим, а насильно никто оперировать вас не будет.
Следующей больной можно выписываться.
— Будьте здоровы. Старайтесь к нам больше не попадать.
Его ругают за отсутствие санпросветработы в палатах. А это что же? Его обходы, его разговоры во время обходов — это, не санпросвет? Но это не специальные беседы для больных. За такую работу галочку в плане не поставишь.
Потом он дает наркоз. И старается этим ограничиться. Оперируют другие. Если бог не поможет — оперирует и он.
А после окончания работы начинается работа. Надо писать истории болезни. Он садится за стол и скрупулезно и подробно пишет все, что полагается. Мы не пишем все, что полагается. А он пишет. И ворчит при этом:
— Говорят: пишите короче. А чуть жалоба или того хуже — следствие, сразу лезут в истории болезни: как мы написали, все ли мы написали. И даже забывают существо жалобы или прегрешения. Нечего лицемерно призывать к коротким записям. Измените систему контроля. И глупые записи сами собой отпадут.
Ворчит он чаще всего в воздух. Ни к кому не обращаясь.
Пишет медленно и долго. Два дела одновременно он делать не может, да и не хочет. Надо закурить. Он встает. Аккуратно расправляет свой белоснежный накрахмаленный халат. Поправляет великолепно отглаженные брюки.
— Я стираю и глажу сам. В лагере всему научился. Вовсе я не считаю, что жена это сумеет сделать лучше.
Зажигает спичку о самый краешек коробка. К концу коробка обе чиркалки ровненько и полностью заштрихованы. Затем курит. Курит и думает.
Докурил. Можно продолжать работу.
Пишет.
Мы все давно уже кончили. Иногда я сажусь и помогаю ему писать.
— Олег Алексеевич! В изоляторе больной плохо!
Дописал все истории болезни его. А он еще там. Покурил. Он еще там. Пошел своих больных посмотрел. Он все еще там.
Пойду к нему.
В изоляторе бог знает что делается. Около больной капельница стоит. Из носа зонд торчит — желудок промывают. Плачущая сестра убирает клизму.
Сестра молодая. Только что пришла из училища. Еще ни к чему не привыкла. Загонял, наверное. Жить учит, работать. Теперь не дождешься его. Надо домой ехать одному. Вышел сказать, чтоб я не ждал. И сестра тут же вышла. Передохнуть.
— Тяжелая была. Я вином немного напоил. Сразу легче стало. Видишь, какая сейчас спокойная. Лежит. Блаженно улыбается. Теперь пойдет на улучшение. Я знаю.
(Как будто можно быть уж так уверенным!)
— А что с сестрой? Чего она у тебя плачет?
— Да ну их! Приходят к нам такие пушистые, круглые, пучеглазые. И считают, что все дороги перед ними открыты. Выбирай и иди. А если работать насмерть, так что думать: можно или нельзя? Как можно работать и только и думать, не что надо или не надо, а что можно или нельзя.
Чувствую, сейчас выдаст речь. Всегда так — распалится и пойдет митинговать. Говорит он, в общем, правильно, но очень уж пафосно и не по поводу. Всегда так. Вот и сейчас.
— Как можно живого человека ограничить рамками «можно» и «нельзя»? Это только сегодня утром можно и нельзя. А уже к вечеру что раньше было нельзя — стало возможным.
— Да что ты так раздухарился? Что случилось?
— Этих молодых девчонок выпускают из училища с формулами, созданными еще в девятнадцатом веке. Но ведь мыслить-то теперь надо уже по-другому. Двадцатый век! А если медики так же будут мыслить, как и раньше, что ж, пусть остаются шаманами. Но молодых зачем уродовать? Их просто напичкали целым сонмищем разных обязанностей и запретов. Ни дети, ни взрослые от лишних запретов лучше не становятся.
— Ну ладно, Олеж. Все это я уже слышал.
Он засмеялся над собственным митингом. Но не в силах сразу остановиться.
— А иначе и будет получаться, как у нас в больнице. «То положено, а это не положено», в сторону же и думать не моги.
«Положено» и «не положено» — любимые слова нашей Натальи Филипповны.
От них действительно иногда бывает невесело.
ЗАЧЕМ ВАМ ЭТО ЗНАТЬ?
Сидевший на диване Александр Григорьевич давал советы:
— Ты бы сначала брюки надел. А то войдет кто-нибудь.
— Ну и войдут. Дела! Зато, если я сначала надену рубашку, в брюки ее заправлять не надо, она сама туда тогда ложится.
— Это верно, это резон. А я норовлю портки натянуть сначала.
Александр Григорьевич дежурил сегодня, поэтому он не торопился, не переодевался, он делал вид, что благодушествует. Он думал. Ему было о чем подумать сегодня. А пока он искал, вырабатывал линию поведения и манеру общения в новой необычной ситуации.
Михаил же Николаевич торопился, так как они сегодня задержались на операции, а потом долгий тяжелый разговор отнял у них, помимо сил, еще и время, а раздевалку вот-вот закроют, и Михаил Николаевич может остаться без пальто.
Михаил Николаевич надел пиджак, и как будто кто-то дожидался этого момента: в дверь постучали.
— Войдите.
Вошел больной, недавно оперированный. Больному была сделана резекция двух третей желудка. Прободная язва была. Заболело у него сразу. Привезла «скорая помощь». Ночью же ему экстренно сделали операцию. Сейчас он готовится уже к выписке. В руках он держал рентгеновские снимки.
— Зачем же вы мне говорите, что язва, когда это рак?
— Да что вы! Какой рак! Язва у вас. И что за снимки, откуда они у вас?
— Я зашел в ординаторскую, там никого нет, и взял.
— Зачем?
— Я хочу знать: рак у меня или нет?
— Зачем? Мы же вам сказали, что не рак. А потом, вы же не понимаете в снимках. Кем вы работаете?
— Неважно. Не медик. Но понимаю. Я инженер.
— И в ординаторскую нельзя входить. Там есть тайны чужих вам людей. Там наши тайны.
— Вы от меня скрываете. Покажите мне историю болезни.
— Нельзя. Сегодня мы вам покажем, у которого нет рака, а завтра будет просить тот, у которого есть. Нельзя.
— Вот и у меня есть.
— Покажите снимок. Где вы видите рак?
Больной подходит к столу и чертит что-то на бумажке.
— Вот. Я смотрел в книжке. Схематически контуры желудка должны быть такими. Да?
— Ну такими.
— Дали мне барий. Значит, контуры должны быть видны. Да?
— Так.
— А вот мой снимок. Моя фамилия, да?