Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 31)
Трагично! Для кого?
Речь идет обо мне.
И все-таки я с самодовольной гордостью подвел ее к зеркалу после снятия швов. Я смотрел на нее победителем, она на меня через зеркало с ужасом. А может, с ненавистью. Не знаю как, но что бы я ни предполагал раньше, мы смотрели на дело рук моих так по-разному!..
— Кто там?
— Это я, Таня.
— А, заходи, дорогой, заходи! А я совсем здорова. Видишь, хожу без палочки и совсем не хромаю.
Она прошлась по коридору и вернулась обратно.
— Ну как?
— По-моему, даже походка прежняя.
— Ну конечно, по линии скромности у тебя прежняя недоработочка. И если мы выйдем на яркий свет, ты, конечно, скажешь, что на лице моем изъянов никаких?
— Я бы сказал, но не мне судить. Лично мне нравится.
— Ты моя прелесть! Вам, ученым, даже когда вы врачи, нужен объективный подход…
— Да, уж такие они, ученые, уроды.
— А что ж ты один пришел? Ни Витьки, ни Толи, ни жены?.. Ах да, ты навестил свою больную. У меня все прекрасно, доктор, все замечательно. Кофе хочешь?..
ОПЕРАЦИЯ
Вот мы моем руки. Все трое. Хорошо, когда мы оперируем все вместе. Говорить мало что приходится. И так понимаем друг друга. Разве что ругаемся или говорим, так сказать, «на бытовые темы».
Больную привозят в операционную. Укладывают на столе.
Я ее видел, когда она поступала.
Расспрашивал ее, сиречь собирал анамнез, как говорят в медицине.
— Давно болеете?
— Года три.
— Что, суставы болели?
— Нет. Я почувствовала неожиданно. Ехала в райцентр на велосипеде. Я из Брянской области. И вдруг как задохнулась. С тех пор одышка…
— Это, наверное, совпадение. По-видимому, и раньше болели.
— Кто ж его знает…
— А на какой этаж можете подняться без одышки?
— Я не знаю. На горку подняться не могу — задыхаюсь. У нас этажей нет.
Потом я ее слушал.
Сердце должно стучать: туп-туп, туп-туп… А оно — туп-т… шш, туп-т… шш… Шум.
Мы ее сегодня не собирались оперировать. Еще только готовили. Но ночью дважды начинался отек легких. Дальше тянуть нельзя. И сегодня решили оперировать. Экстренные показания. Моемся и потихонечку переругиваемся. Андрей мне говорит, чтоб студенты, когда идут в операционную, снимали пиджаки, надевали халаты прямо на рубашки и засучивали рукава. Согласен! Шут с ними, с пиджаками. Там может быть шерсть, пыль под халатом, статическое электричество. Но зачем обязательно рукава засучивать? Засученные рукава — символ работы. А они стоят смотрят.
— Так надо! Студенты должны привыкать к порядку. Они должны выглядеть, как мы. Чтоб был определенный порядок.
— Но мы-то засучиваем рукава лишь для дела! А так ходим с опущенными. Они же это видят.
— Кончай свои идиотские рассуждения. Если все так обсуждать, порядка не будет никогда. Студенты должны выработать рефлекс, привычки. Без этого врач не получится. Тем более хирург. А твое либеральничанье приводит лишь к анархии.
Вмешался Владлен:
— Кончай склочничать. Тяжелая операция. Не трепите нервы раньше времени.
Может быть, Андрей и прав. Порядок нам нужен как воздух. Андрей умеет, когда надо, скомандовать. В частностях он ошибается. Но в целом почти всегда прав. Он сможет руководить клиникой, я — нет. Но все же как-то неприятно, когда человек безапелляционно заявляет: «Надо — и все». Это уже самоуверенность. Тем не менее, когда шефа нет, он великолепно справляется с руководством клиникой. И все-таки в основе порядка должно быть понимание, а не подчинение. Где найти грань? С точки зрения дела Андрей ближе к истине.
Больная спит. Мы втроем уже склонились над ней. Наши три головы сомкнулись над раной. Нависли. Единый механизм. Хорошо, когда мы оперируем втроем. Никакой задержки.
Ай-ай! Какое неудачное сердце. Как неудобно повернуто. И доступ в него где-то очень сзади. И маленький очень доступ. То есть ушко предсердия маленькое. Зажим на него не накладывается. Что делать?
— Не приспособлена такая больная для операции. — Это Андрей.
— Что делать? Пойдем обычно, через ушко, или справа? — Это Владлен.
— Давайте обычно. — Опять Андрей.
Я молчу. И думаю. Попробуем обычно. Но если хлобыснет кровища, тогда держись! Слишком он уверен, Владлен. Это напрасно.
— Ребята, приготовьте артерии. Может кровь здорово сандалить. — Это я анестезиологам. — В артерию, кажется, наверняка придется переливать.
Работа дальше идет молча.
Запутались какие-то нитки.
— Где ты руку держишь! Мешаешь! Черт тебя подери! — Это Андрей мне.
— Брось свой фасон. — Это Владлен мне по поводу запутавшихся ниток.
При чем тут фасон? Не понял. Да и не до этого.
— Здесь нельзя вязать! Видишь, перикард зажимом прихвачен. — Это я Андрею.
— Отстань! Подай зажим.
— Нельзя! Говорят тебе!
— Отстань! Давай зажим. Вязать же надо!
— Иди к черту! Ничего не дам. Смотри, что вяжешь. Дурак!
— А что?
— Смотри.
— Ну давай переложим.
Все шесть рук работают слаженно, синхронно. Хорошо оперировать втроем. Языки что-то болтают. Но руки их не слушают. Работают как надо.
— Что ты шьешь по-идиотски! — Это я Владлену:
— Зажим не там, балда! — Это Владлен мне.
Руки работают четко… Идет перебранка помимо нас. Нас она не касается. Просто очень сложно все.
Владлен хочет ввести палец в сердце. Андрей снимает зажим. Я натягиваю кисетный шов и обмираю от страха. Наверно, и им страшно. Ох, если сердце сейчас брызнет!
Все спокойны и уверенны. Не люблю спокойных и уверенных. У Владлена немного дрожит свободная рука. Андрей, по-моему, опять собрался кого-то из нас обругать. Он вообще-то злоупотребляет руганью.
Ну дело! В один миг вся рана потонула в крови.
— Отсос!