Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 2)
Нет. Он молчал, что-то хмыкал и ничего не говорил.
К нему приходили товарищи и вечно брюзжали:
«Работа тяжелая. Покоя нет. Не остается времени на книги. Даже свои медицинские не всегда успеваешь прочитать. А еще и больные жалуются. И, известно, больной всегда прав. Раз жалоба — значит, контакта не нашел. А жалобы бывают… Одна вот больная писала, что ей нарочно нагноение сделали и операцию ненужную делали. А другая больная жаловалась, что хирурги стирали платочки в тазиках, а она лежала на операционном столе и ждала. Речь шла о мытье рук в специальном растворе салфетками. Вот такая работа. Не дай бог, дети наши по этому же пути пойдут!»
Они были в основном правы. Но большинство их детей по их пути пошли.
Такие разговоры все время слышал я. Правда, папа молчал. Но мне все равно становилось страшно. Я не хотел, я даже боялся — вдруг я стану врачом! А папа молчал. Только когда после десятого класса я сказал отцу, что иду в медицинский, он улыбнулся довольно. Даже самодовольно. Поэтому я и думаю, что роль его в моем решении была велика. Хоть и в этот раз был неразговорчив, лишь буркнул: «Уж если быть врачом — быть хирургом».
Следующий абитуриент сказал, что, наверно, очень интересно разбираться во всех хитросплетениях болезней. Интересно ставить диагноз.
На этого пинкертона все посмотрели с сомнением и даже с волнением — после таких слов он мог быть не допущен к экзаменам.
У парня был высокий, бугристый лоб. Красивый был парень. Я потом искал его среди поступающих. Не нашел.
А ведь действительно, детективный момент в работе врача наиболее привлекателен в юные годы. Да, может быть, и…
Нет, я так не буду отвечать.
Что отвечать! Все же почему и когда я решил стать врачом?
Следующая — пучеглазая, пышноволосая, восторженная девочка. Она считает, что все дороги перед ней открыты. Она что-то говорит восторженно. Она, наверно, хочет быть хирургом.
Всей своей работой, всей своей жизнью, всеми своими разговорами отец отпугивал меня от медицины. Когда он говорил по телефону со своими коллегами, на меня высыпался целый каскад терминологической абракадабры: аппендэктомия, лимфогрануломатоз, нейрофиброматоз и так далее и еще похлеще. В ужасе я слышал все это — в жизни все это не запомню, в жизни не буду врачом.
Но когда папа приходил с дежурства, иногда приползал с дежурства (иногда ботинки, носки, рубаха в крови), сваливался на кровать — это мне нравилось. Это так пахло романтикой. И я гордился папой.
А однажды он вправлял вывих бедра. Это делается так: больной лежит на полу. Нога сгибается в колене. Петля из простыни идет под колено и на шею хирурга. Шеей тянет, а руками вправляет. Вправил. А на шее папы сзади осталась странная полоса. (Потом такие полосы я видел на занятиях по судебной медицине. Странгуляционная борозда это называется.)
Я был в восторге.
В такие моменты я очень хотел быть врачом.
Один мальчик отвечал совсем тихо, неуверенно. Было неясно, почему он хотел стать врачом. (Естественно, ответы других были ясны.)
Я хотел только в медицинский.
Но почему?
Я не знаю, что мне отвечать на этот вопрос.
Что-то, во всяком случае, я ответил.
Я попал в институт.
А сейчас я работаю хирургом.
Действительно, всё были правы. И работать тяжело. И жалоб много. И трудно все усвоить. Нечеловеческая речь медиков иногда похожа на шаманские заклинания. Посложнее говори или вещай. Посложнее манипулируй. Ты сразу становишься значителен. Тебя слушают — тебе внимают. Шаманство приятный путь в медицине (и даже для больного иногда). Понятный путь.
И теперь я тоже не могу ответить, почему я стал врачом. Я не могу четко ответить, что мне нравится в медицине.
Мне нравится быть в медицине.
Собственно, что мне нравится в медицине, это я и хочу понять, об этом и пишу.
ПАЛЕЦ
Она складывает как-то обе руки и затем — раз! — резко разводит их в стороны.
Великолепно! Полное впечатление, что оторвала указательный палец.
Я встречался с самыми различными реакциями на сообщение о моей специальности. Но эта реакция удивила меня. Она великолепна. И реакция, и женщина.
Молодая, сильная, здоровая. Сейчас скажет: «Пришей, а то убью!»
У меня так было.
Студентом пятого курса (только перешел на пятый) я был на практике. И однажды остался один в больнице. Хирурга куда-то вызвали.
И только я почувствовал себя хозяином и большим человеком, хирургом самостоятельным, едет «скорая помощь».
(Черт возьми, а я еще не успел ни обхода сделать, ни распорядиться где-нибудь. Что везут-то, боже мой! Что делать буду?)
Машина неслась от деревни прямо по полянке, не по дороге, к воротам.
(Не разбирая пути мчится. Наверно, что-нибудь ужасное. И никого! Хоть бы кто из ребят!)
Сестра с удивлением уставилась на меня, когда увидела, как я выскочил на крыльцо и помчался к студенческому общежитию. По дороге я понял, что не добегу. Машина будет раньше.
Может быть, понадобится что-то сделать в ту же секунду, как привезут!
Я кинулся назад к больнице.
Машина приближалась.
В отчаянии я выпрямился и принял достойный вид. Мне казалось — уверенный вид.
(Надо закурить. Черт побери! Никак не попаду в карман. Я совсем сошел с ума. Надо взять себя в руки!)
Скатился с крыльца к машине. Чему быть, того не миновать. Быстрей бы хоть увидеть, кого привезли, хоть сквозь стекла машины.
Наш хирург Георгий Петрович рассказывал, как в прошлом году он был вызван на стройку на несчастный случай, а в больницу привезли мужчину с ущемленной грыжей. Тогда тоже студент оставался. Правда, не один. Их было двое — все-таки легче в два раза. Грыжа уже шесть часов как ущемилась. Сейчас еще может быть кишка хорошая, а вот-вот и омертвеет. Омертвеет — и кусок кишки отрезать надо. Резекцию делать то есть. Тогда вообще все тяжелее и будущее больного сомнительно. А когда Георгий Петрович вернется, неизвестно. Короче, если ждать, считай, кишка пропала.
Ребята решились. Сделали операцию. Кишку спасли, а как зашить так, чтобы и грыжу ликвидировать, забыли. И так вспоминали и эдак. Что в книге написано, помнят, как другие делали, тоже помнят, а как это самим сделать, не знают. Не получается. Зашили просто, как обыкновенную рану. Человека спасли. Кишку спасли. А грыжу не ликвидировали.
— Правильно сделали, ребята, — сказал Георгий Петрович. — Человека спасли, а грыжу всегда можно ликвидировать.
(Вот бы мне так же выйти из положения! Ну что стоит им грыжу привезти! Да нет, машина-то несется как оглашенная.)
В машине рядом с фельдшером сидит здоровая, молодая женщина. Лет так двадцати — двадцати трех. Про таких пишут: кровь с молоком.
(Рука только перевязана. Слава богу! Значит, все в порядке. А вдруг артерия?! Или сухожилие! Что делать буду? Ерунда! Артерию перевяжу. А если сухожилие, зашью рану — и все. Это для жизни не опасно. Да и ждать Георгия Петровича можно.)
— Что случилось? Что привезли?
— Да с торфоразработок. Девицу по пальцу рельсом стукнуло.
— Как рельсом?
— Да так. Подняла да стукнула по пальцу.
(Опять ничего не понимаю. Да как она подняла? Ладно, потом уточню.)
— А чего ж вы неслись так через поле?
— Да просто так. Скучно стало, — смеется шофер.
(Вот хулиган! Напугал до смерти. Все не так страшно.)
— Ну, милая, что у вас случилось?
— Палец отшибла здорово. Ужас как болит. И крови много.
— Крови — это неважно. По вашим щекам не скажешь, что много было крови.
(Кажется, я слишком успокоился.)