Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 16)
— Скамеечку мне! Под ноги! Повыше! (Пьедестальчик.)
Валя уже здесь. С аппаратом. Трубку вводит в горло. Дыхание она берет на себя.
(Еще. Еще. Будет эффект? Что-то хрястнуло.)
— Ребро сломал! А, черт с ним! До него ли! Нет, не надо меня сменять.
Голова взорвалась. Болит. Это от внезапной тишины. За окном все время тарахтела машина. И вдруг перестала. Что за черт!
— Дышит! Дышит!
А вокруг студентов полно. Какие лица! И испуганные. И сочувствующие. И страдальческие. И просто любопытные. Их ругают: современная молодежь! Мы в их годы… и так далее… Они другие. Конечно. Они даже не такие, как мы были. Всего лишь 10 лет назад. Наши девочки на третьем курсе скромные — с косичками, губы некрашеные. Без колец на пальцах. А сейчас: губы крашеные, прически самые разные, глаза искривленные и изогнутые, в виде спирохет, на пальцах кольца и у многих еще и обручальные. И у ребят тоже.
И все же те же самые ребята. «В их годы мы…» Не могут же они быть такими, как мы во время войны или даже сразу после нее! А знают они, по-моему, больше, чем знали мы в их годы.
Когда они смотрят, мне легче.
И врачи собрались со всего отделения. И сестры.
— Пульс на сонных артериях!
А затем пульс на всех остальных. А затем и давление появилось. И поднялось до цифр нормальных.
Для верности я еще немного покачал.
— Что вы делаете? Глюкозу? Валяйте.
— Тебе-то самому не надо кардиаминчик?
— Издеваетесь.
Больная дышит. Сама, без нашей помощи. Глаза открыла.
— Как вы себя чувствуете?
— Грудь болит.
(Еще бы не болеть! Давил на совесть. Да и ребро сломал. Надо бы и покурить.)
Я отошел к окну. Выглянул. С пятого этажа все не так выглядит. Странная картина.
Машина бежала через весь двор. Наискось. На наклонное дерево. Впереди металлический скребец. Не знаю уж, как эта машина называется по-научному. Позади ковш навис. Добежала до дерева. Уткнулась в него скребцом. Как свинья, желуди копающая. Дерево покачнулось. Но стоит. Собрала все свои силы. И опять злобно уткнулась в дерево. Злобно. Мне сверху хорошо видно. Уткнулась. Дерево упало. Самодовольно отошла. Я даже видел, как торжествующе покачнулся ковш.
Затем, опять мелко подсеменив к дереву и сделав из ковша подобие крючка, стала поворачивать ствол в удобную Позицию. Затем опять скребком своим стала переворачивать и подталкивать дерево куда-то в сторону. Делала она это уже значительно спокойнее. Дерево-то уже мертво. Сдвигая ствол, попала своей передней частью в какую-то яму. Тогда сзади ковш выдвинулся. В своей средней части согнулся, как в суставе. Впереди вылезли какие-то лапы-упоры. Ковшом уперлась и отжалась. Как люди отжимаются во время зарядки. Повернулась и вышла из ямы.
Вот это машина!
Стало быть, это она, когда замолчала, оглушила меня тишиной. А сейчас опять шумит.
А больная свободно разговаривает.
Сутки мы ее наблюдали. Волновались. Не отходили от нее. Все время кто-нибудь сидел около.
И на утренние конференции я ходил с большим опасением, неспокойно. Все поглядывал на площадку.
Две недели болело ее ребро.
А я мучился и чувствовал себя неловко. Как объяснить, что ребро сломано?
Так до самой выписки и не знал, как объяснить.
Не говорить же, что она один раз уже умерла.
СЛУЖАЩИЙ
Ну все сделали. И оперировали вовремя. И операция прошла удачно, как мне казалось. Ну трудно было. Эх, если бы знать, что там точно не рак, а язва, я бы не делал такой большой операции! Какой-то ужас! Убрал бы меньше желудка, и теперь было бы все в порядке. А так мучайся, бегай по ночам в больницу. Хороший хирург сказал бы сразу, рак это или язва. Правда, в лаборатории тоже исследовали ткани под микроскопом и тоже не уверены в диагнозе.
И вся жизнь в таких сомнениях. Сколько же можно сомневаться! Пока молод еще — сомнения интересны, а теперь…
Хороший хирург не ходит по ночам и по выходным дням в больницу. Сделал операцию — и пошел домой, отдыхай. А тут бегаешь, бегаешь…
Хватит!
Что же мне с ним делать? А сейчас уже ничего и не поможет, что будет, то будет.
Время бежит как оголтелое. Быстро летит. В молодости медленно ползло. Узнавал тогда все время что-то новое. Чем больше узнаешь, тем оно дольше длится. Время измеряется событиями. Чем их больше, тем оно дольше. Настоящие события — это узнавание нового. Вот в молодости я узнавал постоянно что-то новое — время и длилось долго. А сейчас летит — все то же самое. Ничего нового.
А выводов все не делаю.
Как же я не мог додуматься, что там!
И сейчас не знаю. Если б точно знать, что это не рак, все было бы легче.
А я как ребенок: желать, требовать научился, а думать нет. Вот теперь и мучаюсь.
Борис Дмитриевич заходил опять по комнате и очень недолгое время думал лишь о том, что надо сыну, который сейчас придет со двора, подогреть обед; по потом снова стал стонать, стонать и ругать себя.
А все от моей суетности, завистливости, вечно мне мало. Я всегда хотел быть лучше кого-то, каждый раз я хотел стать выше кого-то, сделать операцию лучше кого-то, как древний боярин — быть местом повыше.
Тут уж Борис Дмитриевич был совсем несправедлив к себе. Он уже ругал себя и за плохое и за хорошее.
Подобные самобичевания и истязания не редкость в его жизни. Как только какая-то неудача, даже еще не неудача, а лишь возможность ее — начинались его терзания.
Так и сегодня.
Сегодня он оперировал сорокалетнего мужчину. Больше пятнадцати лет тот мучился от своей язвы желудка.
— Сильно болит у вас?
— Когда обострения — просто жить не могу! И боли и рвота.
— Много лежали в больницах?
— Почти каждый год. После больницы становилось легче. А каждую осень все начиналось сначала.
— Операцию не предлагали вам?
— Конечно, предлагали! Да я боялся.
— Оперироваться надо. Очень уж место язвы у вас плохое.
— Боюсь я. Боюсь очень, доктор. А вдруг умру? А у меня дети еще маленькие…
— Я понимаю. Всякий нормальный человек боится операции. Думаете, я бы не боялся, доведись мне? Тоже, конечно.
— Так, может, обождем еще? Пока не будем делать?
— Вы понимаете, язва в таком месте желудка, что часто в рак переходит. А вы и так уже много лет болеете.
Короче говоря, Борис Дмитриевич уговорил его.
Взяли больного на стол.
Лежит больной на столе. Борис Дмитриевич уже помылся, надет на него стерильный халат, перчатки. Сверху руки накрыты стерильными салфетками, и Борис Дмитриевич сидит на стульчике в углу операционной у стены. Руки держит перед собой на уровне груди. Ждет.
Ждет, когда больной уснет.