Юлий Кагарлицкий – Вглядываясь в грядущее: Книга о Герберте Уэллсе (страница 6)

Да, конечно, грязно. И голодновато. Но пойди управься с таким хозяйством! И поживи в таком доме!

Назывался он Атлас-хаус — Дом Атланта. В единственном окне, выходившем на улицу, стояла масляная лампа — Атлант, взваливший себе на спину земной шар. Он держал эту непомерную ношу с давних времен, и, очевидно, до него не успели еще дойти слухи о том, что Земля вращается. А может быть, он сознательно пропустил их мимо ушей. С неподвижной Землей было легче. И вообще он, судя по всему, не желал, чтобы что-то куда-то двигалось. А для лавки Уэллсов его слово было закон.

Фасадом Дом Атланта выходил на главную улицу Бромли, но позади начинался склон, ведущий к реке, так что трудно было понять, сколько в нем этажей. Спереди было три — и подвал, освещаемый через окно, выходящее в проделанный в тротуаре колодец. Колодец, разумеется, был закрыт решеткой, так что конечности, а может, и жизнь прохожих не подвергались опасности, но когда над решеткой возникали чьи-то башмаки, в кухне становилось еще темнее. Утешением служило лишь то, что башмаки большей частью были сильно ношенные, хорошо еще если чиненые — не одним им, значит, трудно жилось! Сзади этажей оказывалось четыре. В подвале, или, если смотреть с другой стороны, на первом этаже, были кухня и посудомойня. Тут же, под лестницей, — хранилище для угля. Поскольку к дому можно было подъехать лишь с улицы, привезенный уголь, засоряя все вокруг, таскали в мешках через лавку и крошечную «гостиную» позади нее. На верхних двух этажах было по две малюсеньких спальни.

Но основное свое время семья проводила на кухне, тем более что оттуда был прямой выход во двор, где располагались «службы». Часть дворика была зацементирована, другая, отделенная сточной канавой, предоставляла возможность заняться садоводством. Свободного места хватало на то, чтобы посадить кустик-другой и дикий виноград у забора, отгораживавшего от мистера Купера. Забор, впрочем, был недостаточно высокий, и портняжные подмастерья все время глазели во двор Уэллсов. Почему-то им особенно нравилось смотреть, как другие ходят в уборную. Во всяком случае, они в это время не отворачивались, и Сару это раздражало необычайно. Мясник тоже в известном смысле был сосед не из лучших. Туши, вывешенные для привлечения покупателей, привлекали еще и полчища мух, а его двор всегда был забит ревущим скотом, который резали тут же, на месте. После прогона скота улица, впрочем, очищалась довольно быстро. Один из соседей, увлекавшийся огородничеством, собирал навоз и складывал его в большой открытый деревянный ящик в углу двора, подальше от собственной задней двери и поближе к соседской.

Этот дом, обставленный подержанной мебелью и провонявший парафином, с помощью которого пытались морить клопов, был сразу и слишком велик и слишком тесен. Посланные от угольщика чертыхались, протаскивая свои мешки по узенькой лесенке, ведущей в подвал, хозяйка же, пытаясь навести элементарный порядок на четырех этажах, молила господа даровать ей терпение. Былого румянца на ее щеках никто больше не замечал, глаза утрачивали свою небесную голубизну и наивность. Дел не убавлялось. Напротив. Вскоре после переезда в Бромли у нее родился в 1857 году сын Фрэнк. Пять лет спустя, в 1862 году, еще один сын — Фред. Теперь все время, оставшееся от уборки и мучительных попыток приготовить обед, она проводила в «гостиной», обшивая семью и прислушиваясь, не откроется ли входная дверь, возвещая о приходе долгожданного покупателя. Дверь ныне отворялась чаще, чем прежде. Тимоти Дьюк из Мидхерста решил помочь своему двоюродному племяннику и стал снабжать его в кредит принадлежностями для крикета, что послужило поводом для еще одного выступления Джозефа Уэллса в печати. Новое объявление, появившееся в местной газете, звучало гораздо оптимистичнее предыдущих и было многословнее. Выглядело оно так:

Джозеф Уэллс предлагает по умеренным ценам превосходный набор первоклассных принадлежностей для этой благородной игры. Биты с камышовыми ручками, самолично им отобранные, по общему мнению, не знают себе равных, и их невозможно приобрести ни в одном другом торговом заведении. Имеются в продаже также детские биты любых размеров. Все это и многое прочее — в его основанном в стародавние времена магазине фарфоровых и стеклянных изделий

Эту четвертую по счету пробу пера можно с полным правом назвать замечательным образцом документальной прозы. В отличие от первого объявления (о прокате посуды) здесь почти все, исключая разве упоминание о «других торговых заведениях», куда не стоит наведываться, отвечало истине или, во всяком случае, к ней приближалось.

Соответственно изменился вид витрины Атлас-хауса. Теперь по одну сторону от Атланта стояли тарелки, чашки и даже несколько хрустальных фужеров, а по другую — лежали мячи, биты, спицы и сетки для крикетных ворот. Ими же была завалена часть «гостиной». Кроме того (не иначе — надоумил Атлант!), Джозеф Уэллс открыл торговлю фитилями, маслом для ламп и парафином. Лавка начала приносить до пятидесяти фунтов в год. Прибавился и еще один источник доходов. До появления Джозефа Уэллса бромлейский крикетный клуб влачил жалкое существование. С его приездом он возродился к жизни, начал брать призы, а сам Джозеф все чаще получал приглашения выступить за какую-нибудь чужую команду. Эти игры оплачивались, и, хотя Джозеф по вечерам был не прочь посидеть с друзьями в пивной у Белла — всего-то и перейти через дорогу! — большая часть денег шла в дом. Еще он подрабатывал, обучая начинающих игроков. Но Сара этого словно не замечала. Отношения между супругами уже давно начали портиться, а неизбежные отлучки Джозефа и вовсе ее ожесточили. Все шло к одному: чем больше она его тиранила, тем меньше ему хотелось проводить с ней время; чем чаще его не было дома, тем больше было у нее оснований высказывать свое недовольство. К тому же выяснилось, что он чуть ли не безбожник: в церковь его не заманишь. И конечно же, как забыть, что он весьма далек от высшего общества. «Как жаль, что отец ваш — не джентльмен», — говорила она детям. Сама она продолжала поддерживать отношения с Ап-парком, постоянно переписывалась с Фанни Буллок и, пока жива была маленькая тезка бывшей хозяйки, получала от нее приглашения в гости. Разумеется, это необычайно поднимало ее в собственных глазах.

К сожалению, никак не в глазах окружающих. Откуда им было знать о ее аристократических связях? Не демонстрировать же письма из дворянского дома соседям и покупателям! А без этого она была для них всего-навсего сварливая жена Джозефа Уэллса, замечательного крикетиста, принесшего славу родному городу, человека, становившегося год от года все популярнее. Чем лучше относились к нему, тем хуже к ней. Близости с окружающими не было. Одни были недостойны ее дружбы, другие сами ее не искали. Делу это не могло не вредить: ведь бромлейские лавочники потому и держались на плаву, что старые клиенты сохраняли им верность. Это все были давние соседи, знавшие друг друга с детства. А Уэллсы были люди пришлые, корнями в местную почву не вросшие.

Одно трагическое событие еще усилило ее отчуждение. В 1864 году умерла от приступа аппендицита (или, как тогда говорили, «воспаления внутренностей») девятилетняя Фанни. Перед этим она побывала в гостях у соседей, и Сара заключила отсюда, что ее «чем-то не тем покормили». Она прониклась к этим соседям жгучей ненавистью и даже запретила домашним упоминать их имя.

За домом Уэллсов, на спуске к реке стояла небольшая церквушка, при ней было старинное кладбище с покосившимися памятниками. На нем появилась теперь могилка Фанни. Но разве так надо было укореняться в бромлейской земле?

Из дому Сара обычно выходила лишь в церковь и за покупками, которые от первой до последней можно было сделать на той же Хай-стрит. После смерти Фанни она постоянно пребывала в депрессии и вряд ли даже по-настоящему заметила, как изменился город за минувшие годы. Когда они переехали сюда, Бромли только-только оправлялся после тяжелых времен. Но «голодные сороковые», когда толпа, требуя отмены «хлебных законов», громила булочную на центральной площади города, были уже позади, население за пятидесятые годы выросло с четырех тысяч до пяти с половиной, вокруг города стали появляться богатые виллы, соломенные крыши сменялись черепичными, и город этот все труднее становилось спутать с деревней. В 1850 году в нем начала выходить первая газета, потом еще две, возникло литературное общество с библиотекой, именовавшее себя «Литературным институтом», а вслед за ним еще несколько литературных и дискуссионных кружков, были учреждены благотворительная организация, Ассоциация налогоплательщиков и «Ассоциация молодых христиан». Словом, в городе затеплилась общественная жизнь — в той, разумеется, форме, в какой это было характерно для викторианской Англии. Но и самое привлекательное, что было в нем от деревни, Бромли тоже еще не утратил. По берегам Рейвенсбурна сидели удильщики — речка была хоть небольшая, но чистая, и в ней водилась форель, — и не надо было далеко ходить, чтобы попасть в поля, окружавшие город.

Через центр города пролегала главная улица — Хай-стрит — со своими лавками, мастерскими, почтой и гостиницей Белла, от которой еще двадцать три года после открытия железнодорожной станции отправлялись в центр Лондона конные экипажи. Посреди этой улицы стоял дом за номером сорок семь, и в его стенах ежедневно заносила в дневник записи о своей погубленной жизни бывшая камеристка из поместья Ап-парк, все более окутывавшегося розовой дымкой воспоминаний. В этот же дом по вечерам — день ото дня позднее — возвращался любимец всей округи Джозеф Уэллс. А во дворе этого дома, между каменной уборной, сточной ямой и мусорным ящиком, играли два сына Уэллсов.