Юлий Файбышенко – В тот главный миг (страница 30)

Утром Порхов подъехал к ним, горяча лошадь. Альбина ждала на Сером неподалеку.

— Вот что, — сказал Порхов, холодно оглядывая всех троих. — К нашему приезду убрать это. — Он ткнул рукой с плетью в сторону лежащих лошадиных тел, — и готовьтесь к выступлению.

— Мы должны выяснить, что с Косых, — сказал Колесников, с усилием поднимая выцветшие за ночь, словно пропыленные глаза. — Я и они должны пойти на поиски.

— Сам придет! — отрезал Порхов. — Его никто не гнал за этим гадом. Сам увязался.

Колесников в упор посмотрел в это скуластое, толстогубое лицо с маленькими глазами, с русым начесом, сваливавшимся на угол лба.

— Мы пойдем, — сказал Колесников. — А как вы решите, — ваше дело.

Порхов еще с минуту покалывал его лицо жесткими серыми глазами, потом повернул голову к остальным:

— Выходить из лагеря запрещаю.

Он повернул коня, и они с Альбиной поскакали вверх на голец.

— За образцами, — сказал Нерубайлов — Упрям начальничек. Чалдона-то бросить, что ли?

— Я иду, — сказал Колесников, ощупывая в кармане пистолет и прикидывая, сколько захватить патронов. — Кто со мной?

— Так не приказано, — почесал в затылке Нерубайлов. — Может найдется Васька, а, Палыч?

Колесников и это отметил. Теперь для Нерубайлова он был не Владимир Палыч, а просто Палыч. Времена его командирства кончились безвозвратно. Он усмехнулся. Ладно, это еще можно пережить.

— Я пошел, — сказал он. — Ваше дело: ждать меня или не ждать. — Он повернулся, чтобы идти, когда Федор Шумов схватил его за руку. Веснушчатое лицо его было все в поту.

— Это, — бормотал он. — Я… это…

— Что? — спросил Колесников.

— Я, браток, тоже… Я Ваську бросить не могу, однако… Соседи мы с ним, паря… Да и тайгу я лучше знаю. Вот…

— Идите, ребятки, — согласился вдруг Нерубайлов, глядя под ноги. — Дело ваше правильное. А я пока тут порядок наведу… Стяну туши в яму.

…Они вернулись в лагерь под вечер. Чалдона несли на жердинах, застланных хвойными лапами. Чалдон метался в бреду и все звал какого-то Епиху. Альбина, увидев его, кинулась к раненому. В лагере было чисто. Потный Нерубайлов плескался в реке. Стреноженные лошади скакали между палатками. Подошел Порхов:

— Где нашли?

— Дак это, — начал объяснять Шумов. — Мы-то прошли было его… Аккурат около остановились и пошли, однако, дале. Кедровки помогли. Оченно они, паря, там кричали. Вернулись на полянку. Энтот ешо живой, а отчего: как падал, руку с тряпицей от раны не отнял. Кровь сдавил. Теперча жить будет, однако.

— А Лепехин? — спросил Порхов.

— Кончил его Василий, — сказал, удивленно качая головой, Федор. — С одной пули кончил. Охотник, однако. В наших местах, паря, все охотники. Даром пули не стратят.

Порхов постоял, коротко и непонятно взглянул на Альбину, потом сказал:

— Завтра выходим. С утра. Чтоб готовы были. — И ушел.

Колесников постоял рядом с Чалдоном, но около него уже хлопотала Альбина. Шумов побежал за водой для промывки раны, а Колесников, видя, что нужды в нем нет, ушел в провиантскую палатку спать. Два спальника валялись в углу. Он расстелил один. Плевать, что в нем спали урки. Не до таких тонкостей сейчас. Свалился и поплыл в легкой полудремоте. Он очень устал за эти два дня, но нервы были так возбуждены, что заснуть по-настоящему не удавалось. В полудреме Владимир слышал топот и храп лошадей за парусиновым тентом, разговоры Нерубайлова и Шумова, голос Альбины, отдающий приказания, треск костра, шорохи тайги.

В палатке было темно, и слипшиеся веки с трудом открывались и смыкались опять. И вдруг он услышал еле заметный шорох. Сел в спальнике и, разыскав в карманах спички, чиркнул. Дрожащий огонек высветил вход и стоящую в нем Альбину.

Он сразу проснулся. С оглушительной ясностью шумела за парусиной тайга. Пахло какой-то плесенью. Она стояла в нескольких шагах перед ним и смотрела. Спичка погасла.

— Альбина Казимировна, — спросил он хрипло, — припасы…

— Нет, — сказала Альбина, — я не за этим.

Она подошла и села рядом с ним на спальник, и все стало еще яснее и еще нереальнее.

— Колесников, — сказала она чуть дрогнувшим голосом. — Володя… Как вы ко мне относитесь?

У него все перевернулось в мозгу. Черт побери, зачем ей это? Ну и женщина! Но надо было не терять себя. Он прокашлялся.

— Я… С большим уважением…

Она засмеялась. В смехе была боль.

— Володя, — сказала она, протягивая руку и легко касаясь его холодом ладони. — Дело в том, что я люблю вас.

Он задохнулся. Все рушилось в этом мире, и все вставало из пепла.

Они сидели, тесно слитые, почти неразделимые, он чувствовал в ней каждую жилку и каждое биение сердца. Не о чем было говорить. Но говорить им было и не надо.

Внезапно откинулся полог, и луч фонаря, пошарив по углам, нашел их и остановился на лицах, заставив зажмуриться.

— Ясно, — сказал голос Порхова. — Ясно… Времени тут не теряют.

Фонарь погас, хлопнул полог.

— Все? — спросил Владимир, еще не веря.

— Все, — сказала она. — Оно давно было все. Но сегодня все стало на свои места. Я сказала ему. О тебе и о себе. И о том, что, даже если ты меня не любишь, жизни у нас не будет. Мне стыдно, как он вел себя в это время. Он сказал: «А что, собственно, произошло? Просто неприятности среди сезона. То, что урки погубили Корнилыча, это паршиво. Саньку тоже жаль. Но остальные-то — все отбросы. И этот Соловово — репрессированный». — Смысл этих слов наконец дошел до Колесникова и вернул его к реальности.

— Так это были всего лишь неприятности? — спросил он. — Только неприятности, и все?

Но зачем они обсуждают этого человека? Его не исправить. Он нашел золото, а на остальное ему наплевать. Но им-то он зачем? Владимир смотрел на Альбину. Глаза ее поблескивали в темноте, как у косули.

— Любимая, — сказал он. — У меня ничего нет… Я даже не знаю, куда мы с тобой сможем поехать.

— И у меня ничего нет, — сказала она, охватывая его шею руками. — Но ты у меня есть. Мне этого хватит.

Колесников понимал, что они, конечно, страшные эгоисты. Убиты люди, стонет и бредит неподалеку раненый товарищ. Но он любил ее, эту женщину, и ни о чем больше не мог сейчас думать. Он любил ее, и она любила его, и товарищи, те, которые остались в живых, и те, которые лежали в земле, должны были понять его и простить. Он сделал все, что мог, и теперь имел право на счастье.