Юлий Дубов – Лахезис (страница 57)

К этому я не был готов.

Людке я звонил нечасто. Раз в неделю, по воскресеньям, просто, чтобы услышать. Дежурно проговаривал, что я ее люблю, она так же дежурно говорила: «Спасибо, родной». Иногда она рассказывала всякие гадости про Фролыча, но чаще подолгу делилась со мной содержанием последней прочитанной книги или очередного сериала — в подробностях. Не знаю, от кого еще я стал бы все это выслушивать, думаю, что ни от кого.

Как-то раз совсем неожиданно она попросила у меня сорок тысяч евро. Для меня, даже без обращения к сингапурскому счету, это суммой не было, но я совсем машинально спросил — зачем.

— Ну вот, — сказала Людка, — и ты стал совсем как Григорий. Все вы… — И бросила трубку.

Несколько раз я посылал к ней домой водителя, потому что после этого она больше к телефону не подходила. Водитель возвращался, мотал головой:

— Нет дома. Я спрашивал у соседей, говорят: не видели. Говорят: может, уехала куда.

Срочно найденный Фролыч тоже ничего не знал, но даже не встревожился.

— Ну а что же, — рассудительно сказал он. — Я так думаю, что решила устроить наконец-то личную жизнь. Я ей давно говорил: ну что сидеть сиднем? Она ведь вполне еще ничего и разговор может поддержать. Нашла себе кого-нибудь. Для тела, для души. Деньги у нее есть.

Я навел на всякий случай справки по больницам — Людка нигде не числилась.

Вот тут-то и произошла встреча.

В тот вечер разразилась небывалая гроза — она собиралась весь день, сизая туча, закрывавшая половину неба с запада, постепенно расползалась, темнела, набухала, будто готовясь к прыжку; первая молния, как залп артподготовки, расколола небо поперек; ураганный ветер ударил по деревьям на бульваре, и начался потоп. Улица опустела в секунду: застигнутые ливнем пешеходы метнулись в подворотни, автомобили беспомощно задергались в несущейся по асфальту бурлящей реке. Вырубился свет — я увидел, что в квартирах дома напротив тоже темно, и понял, что накрылась подстанция. Авария была, видать, нешуточной, потому что с высоты своего восемнадцатого этажа я видел, как темнота расходится кругами, съедая тонущий город.

Когда стало совсем черно, в оконном стекле мелькнуло отражение колеблющегося желтого огонька. За моей спиной кто-то зажег свечу.

— Ты не закрыл за собой дверь, Квазимодо, — сказал адвокат Эдуард Эдуардович. — Это очень неосторожно, особенно в такую ночь, когда не работают никакие телефоны, когда грохнулись все компьютерные соединения, и даже машины «скорой помощи» никуда не могут доехать. В такую ночь надо быть особо внимательным, потому что на короткое время все люди ввергнуты в первобытное состояние. Современный человек, будучи лишен электричества, совершенно беспомощен. Он лишен еды, питья, привычных развлечений, полностью отрезан от себе подобных. Все, что ему остается, это какие-нибудь обрывки печатного слова, но если он не примет предварительных мер, то и обрывки эти могут оказаться, например, на незнакомом ему грузинском языке, так что и от них Проку мало, не так ли?

— Почему на грузинском? — обалдело спросил я. — Вы зачем пришли?

Эдуард Эдуардович с ответом не торопился — он доставал из бумажного пакета свечу за свечой, зажигал их и, капая воском на полированную поверхность из карельской березы, расставлял их по столу.

— Вот так, — сказал он, когда запас свечей иссяк, — хоть и не совсем, но на полшага мы вернулись в цивилизацию. Ты что-то спросил?

— Зачем вы пришли? — повторил я.

— Я пришел, — задумчиво произнес Эдуард Эдуардович, доставая из того же пакета бутылку виски, два хрустальных с позолоченной каемкой стакана и пакет с солеными фисташками, напомнивший мне мгновенно начало кооперативного движения, — я пришел, чтобы закончить Историю (это слово он произнес так, что заглавная буква увиделась отчетливо, как раньше, когда Фролыч говорил мне про Первого), чтобы закончить Историю, чтобы открыть новый мир и еще чтобы совершить возмездие.

Он разлил виски по стаканам и сделал приглашающий жест.

— Присаживайся, Квазимодо. Гроза вечно не продлится. Но у нас все же есть пара часов, чтобы обо всем поговорить и успеть уйти до того, как оживут всяческие технические штучки, которые тебе сюда понавтыкали по распоряжению твоего лучшего друга.

— Куда уйти?

— Уходить мы с тобой будем, — со странной и кривой улыбкой ответил он, — в разные стороны. Я вернусь туда, откуда пришел, а ты уедешь далеко-далеко. Там тебя ждет дом — не эта халупа, а настоящий дом, о котором ты мечтал всю жизнь. Он сложен из белого камня, в нем много комнат, больших и маленьких, и назначение их ты поймешь не сразу, но постепенно освоишься. Там есть темный чердак, на котором свалена старая, вышедшая из употребления мебель, и стоят сундуки, которые лет сто никто не открывал, так что хранимые в них тайны и сокровища ты увидишь первым за несколько поколений. По утрам ты будешь видеть, как над зеленым лесом поднимается солнце, а вечером, сидя на веранде, ты увидишь, как оно падает в океан. Люди, живущие неподалеку, будут заботиться о тебе — все, чем богаты лес и океан, они принесут в дом. Если захочешь, то сможешь спуститься к воде по вырубленной в черных скалах лестнице — там, в маленькой бухте, стоит на якоре катер. Я знаю, что ты не умеешь им управлять, но тебе помогут…

— А чей это дом? — спросил я, понимая при этом, что за время с нашей последней встречи Эдуард Эдуардович серьезно повредился в уме, и я говорю с сумасшедшим.

— Мой, — ожидаемо ответил он. — Это мой дом. Я купил его три года назад и не стал ничего менять. У прежнего хозяина был прекрасный вкус. Не знаю уж, как он этого добился и во сколько ему влетело переоборудование, только он провел туда всю начинку — электрику, сантехнику и все такое, — но ни стен, ни потолков, ничего практически не тронул. Так что дом — снаружи и внутри — точно такой же, каким он был построен в семнадцатом веке. Все современные новации укрыты в стенах, даже электрические розетки, — тут он еще раз ухмыльнулся, — представляешь, Квазимодо, я, когда первый раз там появился, не смог ни одну розетку найти. Пришлось просить помощи у смотрителя. Я тебе, пожалуй, тоже не скажу, где там розетки, не хочу лишать тебя удовольствия отыскать хоть одну самостоятельно. Если не получится, тогда уж спрашивай у Джеффри. Старик ужасно радуется, когда хозяин пасует.

— Что-то я не понимаю ничего, — сказал я. — Вы мне что, решили подарить свой дом?

Этот простой вопрос поставил моего тронутого гостя в тупик — он нахмурился, на лице появилось выражение недоумения, и он даже потер лоб, будто стараясь припомнить что-то.

— Видишь ли, — медленно произнес он, — это довольно трудно объяснить… ты можешь даже решить, что имеешь дело с психом… Тут очень необычная ситуация. Я тебе ничего подарить не могу. И продать я тебе ничего не могу, не говоря уж про дом. Но ты можешь в нем жить всю жизнь, и потом, когда ты умрешь, там будут жить твои дети и внуки…

— У меня никого нет.

— Погоди! — он протестующе поднял руку, — погоди. Об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас не сбивай меня. Так получилось, что я… ну, короче говоря, я — это не только я, нас вроде как двое. То есть на самом деле не двое, а один, но вообще-то двое. Непонятно? В общем, я, который сейчас вот здесь с тобой, я ничего такого — подарить или продать, — я этого не могу. Это может только другой, который тоже я, но он этого тоже не может, потому что для него тебя вроде как нет. Вернее, ты для него есть, но не в жизни, а как кто-то из книжки или из кино, и он с тобой никак пересечься не может. И этот дом — это его дом, а не мой, но он и мой тоже, потому что он так сделал, чтобы это был мой дом, специально, кстати говоря, чтобы там смог поселиться ты. Но он мог и не сделать так, и тогда этого дома ни для меня, ни для тебя не было бы, он был бы только для него. Хотя он — это я. И наоборот. Теперь понятно?

У меня возникло вдруг ощущение, что этот бред имеет какую-то внутреннюю логику. Это неудивительно, впрочем, и никак не отменяет острую форму шизофрении, для которой как раз характерно раздвоение сознания, потому что — это я хорошо запомнил по своим детским и юношеским контактам с психиатрами — у шизофреника существует явно выраженная потребность в четком логическом обосновании своих иллюзий. Именно поэтому шизофреники, если в своей активной фазе они временно не бросаются на людей, вполне могут производить на окружающих очень сильное впечатление и даже убедительно выдавать свои иллюзии за стройные научные теории. И как только я про шизофрению подумал, так сразу же понял, что мне напомнила его речь: практически так же, если не буквально, то по духу, булгаковский Воланд рисовал перед Мастером светлое будущее, где кругом сплошной покой. Это меня не то, чтобы развеселило, но успокоило — хоть что-то знакомое обнаружилось во всей этой фантасмагории.

— Короче говоря, — решительно сказал Эдуард Эдуардович, рубанув рукой и приняв, очевидно, какое-то решение, — это все разговор долгий и непростой. Сейчас на него времени нет. Мы его продолжим, если ты захочешь, по дороге или уже там, — он кивнул в сторону черного окна, — а пока что тебе надо усвоить вот что. Дом будет твой, и никто никогда этого не подвергнет сомнению. И ты будешь там жить не один. Я не хотел про это сейчас говорить, думал устроить сюрприз — типа ты приедешь и увидишь, ну да уж ладно. — Он замолчал на какое-то время и торжественно объявил наконец: