Юлий Дубов – Лахезис (страница 51)

Надо сказать, что это тревожное ожидание грядущих перемен имело под собой определенную почву. За минувшее десятилетие некоторые о себе слишком уж возомнили, решили, что они есть соль земли, ходили в их среде — я это точно знаю, у Мирона информация железная, — так вот, ходили в их среде разговорчики, что система сдохла, что она больше не у руля, а которые еще хоть что-то решают, тех можно просто взять на жалованье или купить каким-нибудь другим способом; что теперь совсем новая ситуация, и система отныне и вовеки — это они, миллиардеры и мультимиллионеры, а у кого нет миллиарда, тот может идти в жопу.

Особенно мне эти разговорчики нравились, потому что двоих из этой финансовой элиты я помнил еще по старым кооперативным временам. Один мне все таскал пакетики с засохшими фисташками и водку «Распутин», а второй — вообще обхохочешься: пришел тогда и сказал, что его кооператив занимается ремонтом коммуникаций, и он желает с райкомом, то есть со мной, подписать договор о замене ведущей к райкому водопроводной трубы. Как будто он старую трубу выкопает и заменит на новую, хотя ничего подобного он делать не собирается, потому что старая труба еще вполне годится, но если я не возражаю, то десять процентов от суммы договора у него с собой в портфеле.

А вот теперь он — соль земли. На деньги с той трубы удачно поучаствовал в залоговых аукционах. Нос задирает, считает, что он навечно уже на коне.

Когда-нибудь историки будут задавать себе вопрос: а что же было с системой в то десятилетие, которое теперь принято называть лихим, и где были люди системы. Только на этот вопрос им никто не ответит, потому что люди системы не любят откровенничать, и за пределы системы никакая информация не выходит. В этом смысле система похожа на черную дыру — все, что к ней приблизится, будет немедленно всосано внутрь, а наружу ничего не выйдет, даже пережеванная кожура, не говоря уж о такой важной вещи, как информация.

Так что, раз я разоткровенничался, слушайте внимательно. Никуда система в те годы не делась, она просто рассредоточилась, затаилась, часть своих расставила по ключевым, но не слишком заметным для публики местам, остальных укрыла в резерве второго эшелона и стала ждать своего часа. Это не было чьим-то индивидуальным решением, просто сработал инстинкт коллективного самосохранения, действующий вернее любых команд и распоряжений. Так муравьиная семья, почуяв угрозу, мгновенно самоорганизуется и начинает действовать с удивительной согласованностью.

А эти, которые сейчас жмутся в углу и натужно изображают веселье, они были вне системы и еще гордились этим, идиоты. Самые дальновидные из них еще год назад начали поговаривать об экономической амнистии, которая должна подвести жирную черту под хаосом уходящего десятилетия, списать в архив память о залоговых аукционах, неуплаченных налогах, невиданной по своим масштабам контрабанде, баснословных деньгах, выведенных из страны, и прочих проделках, за которые в Штатах приговаривают к сотням лет тюрьмы, а в Китае вообще расстреливают, особо не заморачиваясь.

Амнистию вам? Сейчас. Разбежались.

Все это: и начало нового тысячелетия, и новый президент — это ведь, господа олигархи, для вас первые звуки труб Страшного суда, и только когда эти трубы свое отпоют, тогда и определится, кому из вас числиться в агнцах, а кому в козлищах, и именно поэтому досудебной индульгенции в виде экономической амнистии вам не видать как своих ушей.

Пока система была в тени, она не мешала вам обогащаться, а частенько и содействовала, услужливо подсовывая законы и инструкции, от которых у любого цивилизованного законодателя или просто грамотного юриста поседели бы и повылезли все волосы, а вы, утратив от алчности инстинкт самосохранения, заглатывали наживку и продолжали возводить свои финансовые империи, не замечая до поры, что в фундаменте их — зыбучие пески.

Теперь заметили. Экономическую амнистию хотите.

Амнистию, если я правильно читаю выражение лица Николая Федоровича и окруживших его, вы не получите. Отсрочку исполнения приговора при правильном поведении — вполне возможно, ведь люди системы не звери какие-нибудь кровожадные, поэтому громить будут только строптивых глупцов, а покорные умники все принесут и отдадут сами.

Это будет самый безболезненный и незаметный переворот, при котором в течение нескольких лет люди системы, постепенно возвращая себе командные высоты в государстве, вытеснят на обочину авантюристов и спекулянтов девяностых, и гордое слово «элита» наконец-то обретет свое первоначальное значение.

Знаменитый вопрос «До каких пор этот еврей будет продолжать приносить нам наши деньги?» еще не прозвучал, но уже был сформулирован.

Людям системы не потребуются всякие отмазки в виде экономической амнистии, потому что сомнительного происхождения капиталы будут очищены, пройдя через горнило экспроприации.

Я не из их числа, я не в системе, а так и задержался на подступах, но для них я свой, потому что именно через банк, доверенный мне еще тогда, в девяносто третьем, проходила значительная часть ресурсов, обеспечившая безбедное существование людей системы в течение всех последних лет. Не всех, конечно, но той группы, к которой принадлежали Николай Федорович и Фролыч.

Не скажу, что это был самый легкий период в моей жизни. Таких групп было несколько, и они, не вступая в открытую конфронтацию, поскольку таковая входила бы вразрез с неписаными правилами системы, находились тем не менее в состоянии перманентной конкурентной борьбы за ресурсы. В этой конкурентной борьбе хороши были все средства, поэтому мой банк несколько раз оказывался под ударом. Прикрытие в лице прикрепленного к банку Мирона, дослужившегося-таки со временем до полковника и занявшего генеральскую должность, срабатывало, но иногда не сразу, и тогда на разруливание ситуации приходилось тратить много времени, сил и денег. В девяносто шестом объем накопленного негатива стал просто угрожающим, и после тогдашних президентских выборов мне пришлось просить о срочной помощи. Помощь пришла. В банк заявилась целая рота в штатском под руководством все того же Мирона с ордером на изъятие всей банковской документации, загрузила изъятое на грузовик и повезла к черту на кулички проводить следственные действия. По дороге грузовик упал с моста в реку, а когда его на третий день подняли, то ни документов, ни компьютеров уже не обнаружили — унесло течением. Я смог вздохнуть свободно.

Вон он, Мирон, разговаривает о чем-то с замом из Минфина, зам серьезно молчит, а Мирон говорит, и улыбка у него, будто прорезь в банкомате, куда карточки вставляют. Я эту улыбочку знаю, у меня от нее мурашки по коже. Интересно, чем это ему минфиновец не угодил?

Фролычу Мирон подарил палисандровый ящик для хранения ручных часов с автоматической подзаводкой, а мне картину. На картине Центробанк изображен. Это он мне так желает дальнейшего продвижения по службе.

А Николай Федорович нам с Фролычем одинаковые подарки подарил: и ему и мне по огромному тому, на обложке — «Карл Маркс. Капитал». Открываешь, а внутри вполне рабочая модель сейфа, и ключик к нему скотчем прикреплен.

Фролыч вокруг себя собрал целую толпу, что-то рассказывает, а все хохочут. Я подошел послушать. Как-то секретарша одного деятеля позвонила Фролычу прямо на мобильный и сказала, что ее шеф желает с ним переговорить. А Фролыч не переносит, когда ему секретарши на мобильный звонят, если, понятное дело, это не из секретариата Николая Федоровича или кого повыше. Но он вежливо сказал, что сейчас жутко занят и перезвонит ее Иван Иванычу сам через некоторое время. А сам свою секретаршу оставил в офисе на всю ночь и выдал ей инструкцию. В одиннадцать вечера звонит секретарша Фролыча напрямую на мобильный этому Иван Иванычу и говорит: «Григорий Петрович просит прощения, но он сейчас еще больше прежнего занят и просит разрешения позвонить вам через час». В полночь опять звонит: «Григорий Петрович не освободился еще, но через час непременно». И еще через час звонит, потом еще. «Григорий Петрович уже в машине, как только доедет, так сразу вас наберет». И так до самого утра. Отличная история, смешная. Фролыч на подобные штуки вообще мастак.

Ко мне никто не подходит. В самом начале подходили, чтобы поздравить. Поздравят, постоят немного для приличия, поулыбаются и отходят. Я так себя неуютно на этих сборищах чувствую, что это, наверное, передается другим людям, поэтому они и спешат отойти. Они думают, что это мне именно с ними неуютно. А я просто не знаю, о чем с ними можно разговаривать. Вот в банке я знаю, с кем и о чем говорить. А в подобной компании я будто среди инопланетян. Я поэтому, когда оказываюсь на таких сборищах, то часто сильно напиваюсь, не так чтобы на ногах не стоять, но ощутимо. Налью себе стакан и хожу по залу от одной кучки к другой, постою немного, глоток отхлебну и иду дальше. От кучки Фролыча отошел, приблизился к кружку Николая Федоровича, тут человек пять собрались, все слушают почтительно, а Николай Федорович рассказывает, как в незапамятные советские времена он в составе комиссии из центра посетил рабочую столовую в Соликамске, и там в буфете было одиннадцать сортов колбасы, вырезка говяжья, ветчина трех сортов и еще какое-то изобилие.