Юлий Дубов – Лахезис (страница 27)

Человек в футболке с американским орлом исчез. Он вошел в подъезд, побежал вверх по лестнице и растворился.

Когда появился Фролыч, я ему все это рассказал.

— А зачем ему в подъезд понадобилось? — спросил Фролыч.

— Он сказал, что он здесь будет жить.

— И не выходил?

— Я ж говорю — сгинул. Не выходил.

— Так что ты переживаешь? Значит, он здесь уже живет. Хочешь пива? Там в овощном дают, я взял шесть бутылок.

Он пошутил, конечно, насчет того, что этот самый человек здесь уже живет. Потому что у него было хорошее настроение, и вечером они с Людкой собирались в театр, да и с пивом повезло. Если бы он знал, насколько был прав, ему было бы не до шуток.

Тут придется немного забежать вперед. Из этой квартиры Фролыч впоследствии съехал, потому что его взяли на работу в райком комсомола и дали другую жилплощадь, не в пример лучше, но продавать старую квартиру не спешил, думаю, что из соображений сентиментальных. Он ее переоформил на Людкиного отца, а сам с Людкой прописался в новой квартире. Потом он ее все же продал много лет спустя, но я про это узнал, только когда меня выпустили из тюрьмы. Помню, как меня это зацепило, что меня арестовывали из-за него, а он в этот самый момент, вместо того чтобы мне помогать, занимался продажей старой квартиры. Впоследствии мы все это типа отрегулировали, но об этом в свое время.

Так вот, через несколько дней после моего освобождения из тюрьмы звонит мне Фролыч и объявляет, что квартира уже четыре месяца как продана. «Но понимаешь, старик, все в такой спешке было, ты же понимаешь, что я кое-что так там и оставил. На антресолях в коридоре там лежит синяя папка. Картонная. Она мне не то чтобы нужна, но там ей делать совершенно нечего. Я тебя как друга прошу — подскочи туда, на Нагорную, сегодня вечерком, хозяин будет дома, я с ним переговорил уже, так что папочку забери, а я ее у тебя завтра-послезавтра перехвачу. Сделаешь? Ну и лады. Обнимаю».

Ну я и поехал. Поднялся на пятый этаж, позвонил. За дверью мужской голос:

— Кто там?

Я как только этот голос услышал, меня так затрясло, что я еле-еле из себя выдавил, что это я, от прежнего хозяина, за синей папкой. Дверь открылась. И стоит на пороге тот же самый мужик, которого я тогда видел в кожаном кресле, который мне сказал, что он в этом доме тоже жить будет. Тот самый, что совсем недавно ко мне в тюрьму приходил, представлялся адвокатом — не случайно он мне таким знакомым показался. А одет он точно так же, как и когда я его увидел в первый раз — в джинсах, в черной футболке с американским орлом и в кожаных тапочках. И лет ему на вид ровно столько же, сколько тогда, а ведь это сильно поболе двадцати лет тому назад было, наша первая встреча.

Смотрит он на меня и с трудом удерживается от того, чтобы не расхохотаться, — уж больно я смешно выглядел в тот момент, с раскрытым от изумления ртом.

— Здравствуй, — говорит, — Квазимодо, с освобождением тебя. Я же говорил, что все хорошо закончится. — И протягивает мне синюю папку.

— Ты же приличный человек, Квазимодо, — говорит, — ты в чужих бумагах копаться не приучен. Но вот именно эту папочку я бы тебе очень советовал пролистать. Кое-что интересное узнаешь. Пригодится в жизни.

Я папку взял молча и смотрю на него как заколдованный. А он, прежде чем дверь захлопнуть, говорит мне:

— Я же тебе рассказал тогда, что я в этом самом доме буду жить. Так что нечему тут удивляться. — И захлопнул дверь.

Тут его и прорвало. Все время, пока я лифта ждал, слышал, как он за дверью хохочет.

Квазимодо. Камень восьмой

Мы с Фролычем со временем стали большими начальниками: он был вторым секретарем в райкоме партии, а я — в райкоме комсомола, но зато первым. Это мы так здорово продвинулись, потому что из-за женитьбы Фролыча перевелись на вечерний и начали трудовую жизнь. Конечно, без тестя Фролыча и связей Николая Федоровича тут не обошлось, но они Фролычу объяснили, при каких условиях смогут ему наиболее эффективно посодействовать, так сказать, изобразили траекторию с наименьшим сопротивлением окружающей среды, вот Фролыч этой траектории и придерживался неукоснительно, а я ее просто скопировал и двигался у Фролыча в фарватере. Вернее сказать, на буксире, потому что он меня ни на минуту не забывал и тащил за собой.

По тем временам находились мы хоть и не на самом верху служебной лестницы, там все места были членами Политбюро заняты, но, скажем так, первый лестничный пролет преодолели вполне успешно. Машины у нас были персональные с водителями, приличный заработок, квартиры — у Фролыча побольше, потому что должность повыше, а кроме того, Людка в тот момент в очередной раз была беременна, поэтому Фролыч подсуетился и выбил еще дополнительную площадь, хотя с ребенком опять ничего не вышло, но и мне было грех жаловаться: двухкомнатная улучшенной планировки, с паркетом, холлом, раздельным санузлом и большой кухней. А нам еще и тридцати не было — вот и прикиньте, какие перед нами открывались сияющие горизонты.

В это самое время Фролыч мне сказал, что у него есть идея, которую он усиленно обдумывает. Идея такая, чтобы с партийной работы свалить и двигать куда-нибудь в науку. Потому что если нацелиться в какой-нибудь отраслевой НИИ — Минобороны или Минрадиопрома, например, то с должности второго секретаря райкома прямая дорога сразу на директорскую должность. Надо только поторопиться с защитой кандидатской — у Фролыча уже был практически готовый кирпич с внушительным названием «Общесистемные и методологические основы разработки концепции…», вот черт, забыл как дальше, но это и неважно. А став директором НИИ, Фролыч быстро сляпает докторскую и будет уже готовиться в членкоры.

Вера Семеновна, кстати, эту идею, насчет продвижения по академической линии, очень приветствовала, потому что хотя партийные начальники и были людьми ее круга, но числились они в этом круге не на самом почетном месте. Военные, ученые и министры какие-нибудь, директора заводов на худой конец были предпочтительнее. К Николаю Федоровичу это, понятное дело, не относилось, он был вне конкуренции.

Про меня Фролыч тоже подумал и решил, что я с моей комсомольской биографией вполне в этом самом НИИ сгожусь на должность начальника отдела. На худой конец — на заведующего лабораторией. Ну и дальше — по уже протоптанной им дорожке.

Чтоб не показалось, что по протоптанной дорожке двигаться так уж легко, я расскажу, как мы только-только перевелись на вечерний и пошли устраиваться на самую нашу первую работу в конструкторское бюро «Рубин».

Я, кстати, никогда не мог понять, почему всякие секретные почтовые ящики всегда называют то «Алмаз», то «Топаз», то еще как-то ласково. И чем ласковее название, тем секретнее предприятие. У меня на учете состояла организация КБ «Ромашка», так чтобы к ним на комсомольское собрание приехать, заявку надо было за четыре дня подавать. Это мне-то, первому секретарю.

Но это так, к слову.

Так вот, мы сперва подались с Фролычем в «Рубин», потому что там бронь была от армии даже на молодых специалистов, отпахали полтора года, стали кандидатами в члены партии и, по наущению Людкиного отца, свалили трудиться на обычную швейную фабрику. К тому времени мы уже дипломы получили, и капал кандидатский стаж, — таких молодых и дипломированных, я думаю, ни на одной швейной фабрике в стране не было, поэтому Фролыча через какое-то время назначили секретарем комитета комсомола фабрики, а меня при нем заместителем — ну про это я позже немного расскажу, как нас Николай Федорович отметил и зачислил в свой личный кадровый резерв, уже не как блатных, а как настоящих перспективных товарищей. Как только вышел стаж, нас приняли в партию и тут же Фролыча забрали в райком партии инструктором, а меня — тоже инструктором, но в райком комсомола. Вот тут и начался наш настоящий карьерный рост.

Ну так я про «Рубин». Надо понимать, что я Людкиному отцу никаким родственником не приходился. За зятя — за Фролыча то есть — он попросить мог, и всем это было понятно, а кто я ему? Никто. И хоть Фролыч с Людкой на него здорово наседали, и отказать им было никак невозможно, но за Фролыча он просил по первой категории, а за меня — так, постольку-поскольку. Да ему и не шибко удобно было за меня просить, потому что, хоть я по всем документам был русским, но это ровно до тех пор, пока кадровики не начнут копать.

Заполнили мы с Фролычем анкеты в комнате с зарешеченными окнами рядом с проходной, сдали их тетке-кадровичке и стали ждать, пока нас проверят. Недели через три звонит мне Фролыч и кричит в трубку, что все склеилось, и в понедельник можно уже выходить на работу. И что завтра же надо бежать в институт и подавать заявление о переводе на вечерний. Ну мы заявления подали и в понедельник с утра пошли в «Рубин».

Вот тут и оказалось, что все склеилось только у Фролыча, а у меня ничего не склеилось, и я теперь подвис между небом и землей, потому что с дневного уже ушел, и реально мне светит армия. «А для тебя, родная, есть почта полевая…» Моя изуродованная внешность никаким препятствием для службы в армии, как мне еще в школе сказали на военкоматской комиссии, не является, а про аффектогенную амнезию — я уже объяснял выше — решено было раз и навсегда забыть и не заикаться даже. Когда Людкин отец Фролычу сказал, что все склеилось, он, оказывается, вовсе не меня имел в виду. Фролыч весь покраснел, велел мне сидеть и не дергаться, а сам побежал на улицу к телефону-автомату. Вернулся через десять минут, сел рядом со мной в проходной — меня ведь даже внутрь не пропустили, и начал меня успокаивать. Прошел примерно час, вахтер кричит: «Гражданин Шилкин, получите разовый пропуск в отдел кадров». И пошли мы с Фролычем. Кадровик нас встретил на лестнице, буркнул что-то и побежал по коридору, а мы за ним. Прибежали в приемную директора. Кадровик махнул рукой и исчез за дерматиновой дверью с табличкой, а мы с Фролычем остались ждать. Через какое-то время выходят двое — кадровик и директор. Директор с нами за руку поздоровался и говорит: «Так в чем вопрос?» А кадровик — он ниже ростом был — встал на цыпочки и начал директору что-то шептать на ухо. И я так понял, что это он про меня шепчет, потому что он во время этого своего шептания с меня глаз не спускал, да и директор пару раз на меня взглянул. А потом директор как-то так рукой сделал и говорит: «Да я в курсе, в курсе». Но кадровик не унялся и снова начал шептать. И рукой размахивать, будто рубит что-то. Директор послушал его еще немного и опять говорит: «Да я в курсе, в курсе». Повернулся и пошел обратно за дерматиновую дверь, а мы все остались в приемной. Кадровик постоял, подумал и как рявкнет: «Следуйте за мной». Морда красная, злая…