Юлий Дубов – Лахезис (страница 13)

Не помогает полотенце. Вот если крепко сжать зубы, то боль на полминуты уходит, а потом возвращается с удвоенной силой.

Нет, так не годится. Надо вот что — в душ и вымыть голову как следует, три раза вымыть. Или четыре. Если это еще не криз, а просто спазм, то должно помочь. Такой вот отвлекающий массаж. Сразу после этого опять лечь и притвориться дождевым червяком. Лежит червяк в прохладной луже, лениво сокращается от удовольствия и радуется жизни.

Уф-ф… кажется, отходит. Отходит, отходит.

А что если паспорт у Бесика до самой последней минуты не брать, чтобы даже не касаться его? Ведь если документ не у меня и никогда в моих руках не был, то с меня и взятки гладки. А он пусть объясняется, у него это лучше выйдет.

Отходит голова…

Хорошо быть дождевым червяком. Мало того что у него ничего не болит, так если его разрезать на две половинки, то каждая из них будет все тем же изначальным дождевым червяком. Два отдельных червяка, а на самом деле это один и тот же червяк. Здорово природа все устроила, только не довела до логического конца, не распространила этот принцип на человека. Венец творения называется. Вот если бы я так мог, я бы немедленно разделился на две тождественные половинки — одна бы тут осталась, при бесполезных песочных часах и бумажных квадратиках на грузинском языке, а вторая вышла бы наружу и попробовала самостоятельно пробиться к веселым хлопцам, проявляя чудеса изобретательности и отваги. Отвагу легко проявлять, если знаешь, что точно такой же ты в настоящий момент пребываешь в безопасном месте, отгороженном от мира бронированной дверью и наглухо зашторенными окнами.

А вот интересно: если половину червяка взять и растоптать насовсем, то вторая половина что-нибудь почувствует или нет? Существует между половинками червяка телепатическая связь?

Как только Бесик меня вывезет отсюда (решено, паспорт в руки не беру, пусть он сам или его уголовники и на регистрацию, и на паспортный контроль подают, а я буду будто безрукий инвалид), первое, что сделаю, это найду червяка и проведу эксперимент. Вдруг обнаружится что-то такое, а это ведь и на Нобелевку потянуть может, не меньше, вот мне и будет занятие, потому что ничего такого, чем мы с веселыми хлопцами увлекались, нам уже не видать: российский бизнес — штука самобытная и на иностранной почве не приживается.

Ну ладно, вернемся к эксперименту. К игре то есть. Включать сейчас не буду, подожду пока башка пройдет окончательно, а просто проведу в лежачем состоянии сеанс работы над ошибками.

Я не могу перейти на следующий уровень. Для этого нужно, чтобы мои фишки как-то выделились, совершили нечто героическое, что ляжет в копилку их достижений и создаст плацдарм на будущее. Перепробовал решительно все — и все впустую. Может быть, я просто не представляю себе, какие такие действия должны были предпринять тогдашние школьники, чтобы система их заметила и отличила? Может быть, система на школьников и не обращала особого внимания, дожидаясь, пока они подрастут хоть немного? Но как же тогда быть со следующим уровнем?

Все, что я о том времени знал, я уже перепробовал. Фишки ходили со своими одноклассниками на сбор металлолома — на их пути возникала гора ржавого кровельного железа высотой с двухэтажный дом. В первый раз они эту гору с энтузиазмом перетащили на школьный двор, про них написали в стенгазете, что они молодцы, но переход на новый уровень не произошел. Я подсунул им еще одну гору, на этот раз из старых батарей отопления, но им, похоже, надоело таскать тяжести, потому что фишка номер один скомандовала: «Айда в кино, ребята!», и весь класс дружно свалил в кино.

Была хорошая идея со спасением провалившегося под лед ребенка. К мальчику, который угодил в прорубь на Оленьих Прудах в Измайлово, они шли настолько не торопясь, что даже в парк не успели войти, как мальчик уже утонул, а с меня программа срезала пятьдесят очков. Тогда я решил, что тонущую девочку они будут спасать с большим энтузиазмом, чем сопливого пацана, и они были уже совсем близко, но загляделись на народных дружинников, пытающихся поставить на ноги мертвецки пьяного забулдыгу. Еще пятьдесят очков, но я с маниакальным упорством продолжал в этом же направлении, следующую девочку вытащили лыжники, случайно оказавшиеся неподалеку, пока мои фишки только спускались с берега на лед. Так как девочка спаслась, очки с меня не срезали, но я понял, что надо сделать перерыв и подумать.

Опцией «помощь программы» я до этого пользовался только однажды, а тут решил попробовать, за что был немедленно вознагражден: они подхватили под руки подслеповатую бабушку и лихо переправили ее через оживленную городскую магистраль. Плюс десять очков, хотя я к этому доброму делу был вовсе не причастен. Но тут я увидел железный способ отыграть ранее списанные очки, и на их пути стали появляться бабушки и дедушки разной степени увечности, пытающиеся перейти улицу. Следующую бабушку они перевели, принеся мне еще десять очков, а потом охладели к этому занятию, развернулись и ушли в противоположном направлении. Даже сирена «скорой помощи» не заставила их обернуться.

Погибший под колесами трехтонки дряхлый дед обошелся мне в три очка — стариков программа ценила меньше, чем детей, но эту идею я тоже разрабатывать прекратил.

Прошла голова. Знаете, как здорово, когда уходит боль, легкость такая появляется во всем организме, будто вот-вот взлетишь.

Что же мне делать с этими кретинами?

Если бы я знал, что окажусь в таком тупике, я бы их как-нибудь присобачил, например, к полету Гагарина в космос — оказываются они, к примеру, на Большом Каменном мосту, а тут дурацкий псих с геростратовским комплексом пытается совершить покушение на первого космонавта, они, понятное дело, заслоняют космонавта своими детскими телами, ничего страшного с ними не происходит, но их тут же везут в Кремль: бабах — и я на следующем уровне.

Но вернуться назад во времени программа не разрешает, да и откуда я знаю — захотят они Гагарина спасать или обойдутся с ним как с бездарно загубленным дедом? Вообще, если я правильно понимаю, как эта штука работает, затея с Гагариным просто не пройдет — в реальности на него на Большом Каменном никто не покушался, а неизбежного в случае его гибели изменения курса истории, получившегося из-за непредсказуемого поведения моих фишек, программа не допустит.

Мне бы нужно реальное крупномасштабное событие, в котором фишки могли бы поучаствовать, такое, которое все равно бы случилось и без их участия, но чтобы их присутствие меня вывело из тупика.

Информация нужна. Может, было что-то из ряда вон в это самое время и в этом самом месте?

Ау, Элиза!

Квазимодо. Камень четвертый

У нас в соседнем подъезде жил один пацан, которого звали Соболем. Вообще-то он был Костя, как и я, но фамилия у него была Соболев, поэтому его и звали Соболем. Он учился в нашей школе, но не с нами, а в классе «Б». Он был такой маменькин сынок типичный, в очках и освобожденный от физкультуры. Еще у него что-то такое было с желудком: либо понос, либо просто так болит. Ему родители даже запретили ходить в школьный буфет, и он приносил с собой из дома пакетики с едой. А тогда в декабре так по всей школе пахло тушеной картошкой с мясом, что он не удержался, про пакет свой забыл, пошел в буфет и смолотил целую тарелку. Ну, к середине урока, его, как водится, и скрючило.

У них на этом уроке была самостоятельная работа по алгебре, а у нас заболела историчка, поэтому мы просто сидели в классе и ничего не делали, ждали, пока звонок. Вот нас с Фролычем, как Соболевских соседей, попросили проводить его домой. А то он совсем уже помирал от этой буфетной картошки.

Ну, мы, понятное дело, обрадовались, потому что обратно в школу уже можно было не приходить, и поволокли Соболя домой. Мы уже во двор заходили, как смотрю — Фролыч побледнел и начал ртом воздух хватать, я сразу понял, что у него приступ. И у меня тут же светомузыка в голове началась, да так, как никогда еще не было. Такое ощущение было, будто все внутренности у меня пустые, и в них что-то медленно вползает, как будто насосом накачивают меня, и всего меня от этого накачивания просто раздувает. Не больно было, а очень страшно, и, чем дальше в меня это вползало, тем страшнее становилось.

Тут уж нам не до Соболя стало, самим бы доползти. А он увидел, что с нами что-то не так, испугался, и от этого испуга все его желудочное недомогание улетучилось мгновенно. Теперь уже не мы его волокли под руки, а он вместе со мной тащил и Фролыча, и наши портфели. Мы ведь особо не дружили, поэтому он Фролыча в приступе не видел никогда и здорово сдрейфил. Помог мне доставить Фролыча домой и тут же сбежал.

Настя дома была и сразу стала звонить маме Фролыча на работу и врачу. Ей так приказано было — если приступ, то сразу бить тревогу. А Фролыч лег на диван и затих. Я сижу рядом и держу стакан воды, на случай если он пить захочет.

А музыка гремит, и змей многоголовый медленно ползет по моим кишкам и кровеносным сосудам.

С полчаса, наверное, прошло, Фролыч немного в себя пришел и говорит:

— В туалет хочу. Проводи.

Я его взял под руку, и мы вышли в коридор. Тут как раз и позвонили в дверь.