Юлий Буркин – Осколки неба, или Подлинная история “Битлз” (страница 24)
Улучив момент, когда избранница Пола оказалась за сценой, Пит подволок его к ней.
– Шпрехен зи дойч?[21] – спросил Пит.
Девушка сделала круглые глаза, но затем, не удержавшись, фыркнула и ответила:
– Йа, йа…[22]
– Вот и славно. Дас ист Пол Маккартни[23], – сказал Пит, тыча пальцем Полу в грудь. На этом его запас немецких слов закончился, и, чтобы хоть как-то объяснить ей, что им, собственно, от нее нужно, сделал непристойный интернациональный жест. После чего, с видом человека честно выполнившего свой долг, покинул арену событий.
Пол вернулся в зал буквально через три минуты, сияя счастливой улыбкой.
– Как успехи? – спросил Пит.
– Она дала мне пощечину. Я так и думал: она хорошая девушка!
Пит хотел было поднять его на смех, но прикусил язык, когда тот добавил:
– А еще она дала мне свой телефон. Ее зовут Лиззи.
– Ты слышал эту песню, «Диззи мисс Лиззи»?[24] – спросил Пол у Джона через пару дней.
– Ну, – кивнул тот. – Ларри Уильямса.
– По-моему, мы должны ее играть.
– С чего это вдруг? Она же совсем идиотская.
– Ну и вот, – сказал Пол с таким видом, как будто именно это и требуется от хорошей песни.
– Ну, давай, попробуем, – пожал плечами Джон.
Неделю спустя, под давлением Джона, Бруно Кошмидер признал, что дальнейшая работа Битлз в «Индре» не принесет ему желаемого коммерческого успеха. Хотя прежде тут работали ливерпульские команды, и они оправдывали себя. Но тогда здесь не было стриптиз-балета. Теперь же тут появился свой круг завсегдатаев, сложилась совершенно иная атмосфера.
И Битлз переехали в «Кайзеркеллер». Сегодня им предстояло доказать свое право работать тут.
– Все встало на свои места, – сказал Джон, когда они разместились в настоящей гримерке. Он делал вид, что не только доволен, но и совершенно спокоен. Однако это было не так.
Впервые им предстояло работать на такой большой и шикарной площадке, да к тому же еще восемь часов без передышки удерживать внимание публики. Если они не смогут этого сделать, Кошмидер подыщет для них очередную дыру.
Джон был чрезвычайно возбужден.
Но за неделю в «Индре» он так привык словом и действием оскорблять зрителей в ответ на их оскорбления, что уже не смог перестроиться.
Выскочив на сцену уже после того, как остальные завели напористый бит, он привычно вскинул руку в фашистском приветствии и заорал в микрофон:
– Зик хайль, факен наци!
Его самого поразила громкость и четкость, с которой голос пробуравил зал. А уж реакция публики была тем более неожиданной. Одетые в джинсы и кожаные куртки зрители ответили восторженным ревом.
Сделав нелепый прыжок, который сам он, называл не иначе как «полет ангела» и вновь вызвав этим ответный взрыв в зале, он запел самую необузданную, самую дикую песню из их репертуара – «Диззи мисс Лиззи». Запел так, как привык за последнее время: стараясь перекричать идиотов, не желающих его слушать.
Упрямство было главной чертой характера Джона. Он не должен был стать музыкантом. С его гонором и неуправляемой энергией ему больше подошла бы роль мотогонщика или сумасшедшего вождя религиозной секты.
Столько лет он бился головой в стену, постоянно ощущая, что его никто не принимает всерьез. В Гамбурге, в этой проклятой «Индре», сознание того, что весь мир не желает слушать его достигло критической точки.
И вдруг тут, в «Кайзеркеллере», впервые за все эти годы, Джон почувствовал мощный прилив энергии, который шел от зрителей и делал его сильным…
Неистовствовал не только он. Все музыканты вели себя не так, как привыкли здесь видеть. Они были энергичными, наглыми и веселыми. Они дурачились и кривлялись, но это не шло в ущерб саунду.
Похоже, зрители давно уже ждали чего-то подобного и подначивали их на новые хулиганства выкриками и свистом.
Песен было много, и все – разные. Общим оказалось лишь одно: все они заводили, буквально заставляли танцевать.
Эти восемь часов, которых так боялся Джон, промелькнули удивительно быстро, и публика не желала расходиться.
Даже Кошмидер, наблюдавший за всем этим из-за кулис, хотел выразить Джону свое восхищение. Но бизнесмен победил в нем благодарного зрителя. «Сто фунтов и ни шиллинга больше», – только и сказал он Джону, когда зал все-таки опустел.
Но это означало, что играть они будут здесь.
Спустя месяц весь Гамбург знал о том, что в клубе «Кайзеркеллер» играют сумасшедшие англичане, и на это стоит посмотреть.
10
Бруно Кошмидер был не дурак. Заметив, что популярность Битлз растет, и зная, что податься им больше некуда, он продлил контракт еще на два месяца. Само-собой, не увеличивая сумму гонорара.
Сначала Битлз были рады этому. Но вскоре, когда со стороны стали поступать более выгодные предложения, они поняли, что продешевили. Играли они на своих инструментах, жить продолжали в кинотеатре, и кормили их отвратительно.
В конечном счете все заработанные деньги уходили на нормальное питание, одежду и сигареты. Ну и, конечно же, на выпивку. Просто невозможно было проводить столько времени в клубе без этого.
Битлз не могли нарушить условий контракта, и они возненавидели Кошмидера до такой степени, что старались напакостить ему при любом удобном случае.
Например, Джон, прыгая по сцене, заметил, что одна доска тоньше других и прогибается под его весом. С этого момента он старался прыгать именно на эту доску. В конце концов она сломалась, и Джон, к всеобщему (кроме Кошмидера) восторгу, провалился в дыру.
Однажды он выпросил у Бруно принадлежащую клубу акустическую гитару, а в конце выступления картинно раздолбал ее в щепки о колонку. Он надеялся на скандал, который послужил бы поводом для «развода». Но Кошмидер проглотил и это.
– Сколько всего мы уже переломали! – недоумевал Джон. – Неужели этому болвану не понятно, что ему дешевле было бы поселить нас в нормальную гостиницу и прилично платить?!
Стюарт усмехнулся:
– Тебе до сих пор не ясно, что все твои выходки ему только на руку? Толпе нравится, когда ты буйствуешь.
– Если бы он платил мне больше, я бы буйствовал еще лучше.
– Искренность, Джон, искренность – вот твой главный товар.
Вскоре выяснилось, что дело все-таки не только в этом.
Неожиданно сыновней любовью к Кошмидеру проникся Джордж.
Началось все с того, что Бруно рассказал ему, откуда у него взялась манера брить голову наголо. Оказалось, что в молодости он целый год провел в Калькутте на обучении у некоего гуру Фарахиши.
Джордж часами расспрашивал его об Индии и об индийской философии. Как-то раз свидетелем их разговора стал Пол.
– Деньги, сынок, не приблизят тебя к Богу, – говорил Кошмидер.
– Зачем же тогда вы, учитель, занимаетесь коммерцией? – смиренно вопрошал Джордж.
«Действительно?» – подумал Пол, усмехнувшись.
– У каждого свой крест, сынок, – ответил Кошмидер умудренно. – Свое испытание, нужное нам для очищения.
Джордж восхищенно посмотрел на него:
– О, учитель! Сколь труден твой путь.
– О, да! – согласился Кошмидер скромно. – Больше всего на свете я хотел бы жить в маленьком шалаше на берегу полноводного Ганга и думать о смысле нашего существования.
– И я, – отозвался Джордж.
– А чем приходится заниматься?! – продолжал Кошмидер. – Возиться с такими негодяями, как твой дружок Джон!