Юлиус Фучик – Вечный день (страница 81)
Все согласились — шум дождя действительно был им на руку. Послышался звук приближающегося поезда. Вот он. Паровоз рассыпал снопы горящих искр. Пассажирский. Йожко хотел сосчитать вагоны, но было слишком темно, они сливались в одну полосу.
— Давай, Петер, — шепнул Григорий, толкнув его в бок, — как только вспыхнет огонь — прыгай.
Петер и Михал перешли речку, Григорий и Йожко остались на этом берегу. Они прошли несколько шагов, пригнувшись, потом поползли.
На другой стороне метрах в десяти от полотна Семен приготовил костер, насыпав туда динамитной пыли, чтобы пламя вспыхнуло сразу. Они были в пятидесяти метрах от моста, и Ондриш пополз в поле, таща за собой шнур. Когда они подползли к Антонину, Семен взглянул на светящийся циферблат часов — было без четверти одиннадцать.
— Поджигай, — шепнул Семен.
Антонин, прикрыв шнур курткой, поджег его. Искорки, зашипев, будто вспугнутая медянка, побежали по шнуру…
Возле полотна внезапно вспыхнул костер. Оба немца на мосту сразу повернули головы в касках, напряженно вглядываясь туда.
И тогда…
И тогда с одной стороны выскочил Григорий, с другой — Петер, в три прыжка они были на мосту…
Петер вынул нож из груди немца и вытер его о серый мундир.
Михал с одной стороны моста, Антонин с Ондришем — с другой закладывали взрывчатку.
— Чего это у тебя руки трясутся, — шептал Йожке Михал, — будто девку щупаешь… Давай, давай!
В тот момент, когда Григорий и Петер сбегали с насыпи, в долине послышался шум поезда.
Они знали, что в это время нет пассажирского, это может быть только товарный. Григорий, вернувшись на насыпь, крикнул Семену, что идет товарный.
— Слышу, — ответил ему Семен.
Паровоз и несколько вагонов успели пройти, но потом…
Потом глаза всех семерых вспыхнули радостью. Правда, у двоих через несколько секунд они закрылись навсегда. Григорий не успел отбежать достаточно далеко, да и Михал тщетно прижимался к мокрой земле — их задело обломками железных конструкций, разлетевшимися во все стороны.
Петер, сам тяжело раненный, обмывал лицо Григория, но воскресить не мог.
Пятеро героев унесли тела своих товарищей. Тщетно серые мундиры обшаривали прожекторами окрестности — партизаны исчезли бесследно.
Прекрасна была весна сорок пятого года. Пышно зеленели хлеба, а луга никогда еще не цвели так ярко. Радость переполняла сердца людей, и они работали без устали, забывая о сне. Новые песни зазвенели в городах и деревнях, их распевали не только дети, но и беззубые старухи, вешавшие белье.
На пустомарском мосту забивали сваи.
— Раз-два! Раз-два!
— Пете-ер! — закричал усатый железнодорожник. Петер, который работал на другом конце моста, поднял голову.
— Жена с обедом пришла, да и сынишка с ней.
— Мара-а-а! Через неделю пойдет поезд! — И Петер раскинул руки, чтобы обнять жену в этот радостный солнечный полдень.
Василь Быков
ЭСТАФЕТА
Он упал на заборованную мякоть огородной земли, не добежав всего каких-нибудь десяти шагов до иссеченного осколками белого домика с разрушенной черепичной крышей — вчерашнего ориентира три.
Перед тем он, разорвав гимнастерку, пробрался сквозь чащу живой изгороди, в которой с самого начала этого погожего апрельского утра гудели, летали пчелы, и, окинув быстрым взглядом редкую цепочку фигур, бежавших к окраинным домикам, замахал руками и сквозь выстрелы крикнул:
— Принять влево, на кирху!!!
Потом пригнулся, боднул головой в пилотке и, выронив пистолет, уткнулся лицом в теплую мякоть земли.
Сержант Лемешенко в это время, размахивая автоматом, устало трусил вдоль колючей, аккуратно подстриженной зеленой стены и едва не наскочил на своего распростертого взводного. Сперва он удивился, что тот так некстати споткнулся, потом ему все стало ясно. Лейтенант навсегда застыл, прильнув русоволосой головой к рыхлой земле, поджав под себя колено левой ноги, вытянув правую, и несколько потревоженных пчел суетились над его неподвижной пропотевшей спиной.
Лемешенко не остановился, только нервно подернул губами и, переняв команду, закричал сквозь грохот боя:
— Взвод, принять левее! На кирху! Эй, на кирху!!!
Взвода, однако, он не видел — два десятка автоматчиков уже достигли изгороди, садов, строений и пропали в грохоте нараставшего боя. Справа от сержанта, на соседнем подворье, мелькнуло за штакетником серое лицо пулеметчика Натужного, где-то за ним показался и исчез молодой белокурый Тарасов. Остальных бойцов его отделения не было видно, но по тому, как время от времени потрескивали их автоматы, Лемешенко чувствовал, что они где-то рядом.
Держа наготове свой ППШ, сержант обежал домик, запыленными сапогами хрустя по битому стеклу и сброшенной с крыши черепице. В нем тлела невыразимая, так и непроясненная скорбь об убитом командире, у которого, словно эстафету, подхватил он очередную заботу — повернуть взвод фронтом к церкви. Лемешенко не очень понимал, почему именно на церковь, но последний приказ командира приобрел уже силу и вел его в новом направлении.
От домика по узкой дорожке, выложенной бетонными плитками, он добежал до калитки. За штакетной оградой тянулся узкий переулок. Сержант взглянул в одну сторону, в другую. Кое-где сюда выбегали со дворов бойцы и также оглядывались. Вон его Ахметов — выскочил возле трансформаторной будки, оглянулся и, увидев командира отделения посреди улицы, направился к нему. Где-то среди садов, серых коттеджей и домиков с лютым ревом разорвалась мина, рядом на крутой крыше, сбитая осколками, сдвинулась и посыпалась вниз черепица.
— Влево давай! На кирху!!! — крикнул сержант и сам побежал вдоль проволочной ограды, отыскивая проход. Впереди из-за кудрявой зелени недалеких деревьев синим шпилем торчала в небе кирха — новый ориентир их наступления.
Тем временем в переулок один за другим высыпали автоматчики; появился сзади низенький, неуклюжий, с кривыми в обмотках ногами пулеметчик Натужный; за ним — новичок Тарасов, который с самого утра не отставал от опытного пожилого бойца; с какого-то двора лез через изгородь увалень Бабич в перевернутой на голове зимней шапке. «Не мог найти другого прохода, тюфяк», — мысленно выругался сержант, увидев, как тот сначала перебросил через забор свой автомат, а потом неуклюже перевалил нескладное медвежье тело.
— Сюда, сюда давай! — махнул он, злясь потому, что Бабич, подняв автомат, начал отряхивать загрязненные колени. — Быстрее!
Автоматчики наконец поняли команду и, находя проходы, исчезали в калитках домов, за строениями. Лемешенко попал в раскрытые ворота и вбежал в довольно широкий заасфальтированный двор, на котором разместилось какое-то низкое строение, видно гараж. Вслед за сержантом вбежали сюда его подчиненные — Ахметов, Натужный, Тарасов, последним трусил Бабич.
— Лейтенанта убило! — крикнул им сержант, высматривая проход. — Возле белого дома.
В это время откуда-то сверху и близко прогрохотала очередь, и пули оставили на асфальте свежие следы. Лемешенко бросился в укрытие под глухую бетонную стену, что огораживала двор, за ним остальные, только Ахметов споткнулся и схватился за флягу на поясе, из которой в две струи лилась вода.
— Собаки! Куда угодили, гитлерчуки проклятые…
— Из кирхи, — сказал Натужный, всматриваясь сквозь ветви деревьев в сторону шпиля. Его невеселое, попорченное оспой лицо стало озабоченным.
За гаражом нашлась калитка с завязанной проволокой щеколдой. Сержант вынул финку и двумя взмахами перерезал проволоку. Они толкнули дверь и оказались под развесистыми вязами старого парка, но тут же попадали. Лемешенко резанул из автомата, за ним ударили очередями Ахметов и Тарасов — между черных жилистых стволов бежали врассыпную зеленые поджарые фигуры врагов. Неподалеку за деревьями виднелась площадь, а за ней высилась уже ничем не прикрытая кирха, там бегали и стреляли немцы.
Вскоре, однако, враги заметили их, и первая пулеметная очередь брызнула щебенкой с бетонной стены, засыпав потрескавшуюся кору вязов. Надо было бежать дальше, к площади и к кирхе, преследуя врага, не слезать с него, не давать ему опомниться, но их было мало. Сержант посмотрел в сторону — больше пока никто не пробрался к этому парку: чертовы подворья и изгороди своими лабиринтами сдерживали людей.
Пулеметы били по стене, по шиферной крыше гаража, бойцы распластались на мелкой весенней травке и отвечали короткими очередями. Натужный выпустил с полдиска и утих — стрелять было некуда, немцы спрятались возле кирхи, и их огонь с каждой минутой усиливался.
Ахметов, лежа рядом, только сопел, зло раздувая тонкие ноздри и поглядывая на сержанта. «Ну а что дальше?» — спрашивал этот взгляд, и Лемешенко знал, что и другие тоже поглядывали на него, ждали команды, но скомандовать что-либо было не так-то просто.
— А Бабич где?
Их было четверо с сержантом: слева Натужный, справа Ахметов с Тарасовым, а Бабич так и не выбежал со двора. Сержант хотел было приказать кому-нибудь посмотреть, что случилось с этим увальнем, но в это время слева замелькали фигуры автоматчиков их взвода — они сыпали откуда-то довольно густо и дружно ударили из автоматов по площади. Лемешенко не подумал даже, а скорее почувствовал, что время двигаться дальше, в сторону кирхи, и, махнув рукой, чтобы обратить внимание тех, кто был слева, рванулся вперед. Через несколько шагов он упал под вязом, дал две короткие очереди, кто-то глухо шмякнулся рядом, сержант не увидел его, но почувствовал, что это Натужный. Затем он вскочил и еще пробежал несколько метров. Слева не утихали очереди — это продвигались в глубь парка его автоматчики.