Юлиус Фучик – Вечный день (страница 67)
«Хоть ползком, но буду двигаться, — думает старшина. — Только б хватило крови, чтобы не потерять сознания…»
Он снова оглядывается, глубоко дыша. Идут все: длинноногий в штанах-трубах, веселый «екатеринославец»… А учитель просто наступает Гуменному на пятки. Он уже не так потеет и стонет, как будто этот поход придает ему силы.
Старшина почти не чувствует боли. Ему только все труднее дышать, и он хватает ртом воздух, словно зевает. Он не может напиться так, чтобы утолить жажду. Вода плещется у самых коленей, однако он уже боится нагнуться, чтобы не упасть. Бредет, высыхая, сгорая изнутри, и гонит прочь мучительное искушение. Не смотрит на воду, а только слышит, как она хлюпает внизу.
Хоть он и крепко зажимал рану, однако кровь, горячая и липкая, растекалась уже по животу, сползала ручейками под ремнем в брюки. Чем дальше, тем труднее было поднимать ноги. Может быть, голенища уже полны крови и поэтому они такие тяжелые? Перепутанных корневищ и коряг стало слишком много, хотя на рассвете он легко и свободно шел здесь с передовой. Какой звонкий и веселый стоял тогда лес по пояс в воде!
Было тихо, солнечно и как-то вяло, а неясные деревья качались от верхушек до самой воды, прыгали, как на экране. Или, может быть, это только их отражения качались в воде изломанной зыбью? Старшине хотелось сесть, окунуться в воду по шею — пить и спать, спать и пить! Все вокруг мутнело, словно придавленное тяжелым летним зноем.
А батарея била уже совсем близко, где-то вон за теми деревьями. Гуменный уже насчитал больше выстрелов, чем было снарядов на огневой. Где они достают снаряды? Или он уже считает выстрелы противника и все складывает вместе?
Он зачерпнул воды рукой. Когда пил, увидел, что «господин профессор» обернулся и что-то сказал мадьярам. Гуменный одним глазом искоса следил за учителем, за его блестящим бритым затылком. Опять демократия, опять цивилизация… Что он им бубнит? Не уговаривает ли, часом, бросить снаряды и возвращаться за Мораву?
— Давай! — хрипит старшина, оглядываясь и подгоняя отстающих. Лицо у него белое, как гипс. — Давай!
Мокрые космы чуба беспорядочно свисают на глаза, и он с трудом поднимает руку, чтобы откинуть их.
Батарея бьет, стреляет, зовет его, как живая: «Скорей, скорей, старшина, потому что мне трудно!»
Идут.
Учитель за спиной что-то снова говорит своим. Те гудят, бормочут и утвердительно кивают. Старшина оглядывается и видит, как надвигаются прямо на него учительская черная борода, и «екатеринославский» дедок, и тот длинноногий верзила в штанах-трубах. Что они хотят делать?
А «екатеринославец», размахивая своей глиняной трубкой, заводит с ним разговор. Он говорит, что «господин профессор» объяснил им все. Они знают, почему «тувариш офицер» держит руку за пазухой… Ведь за ним на воде все время остается кровавый след. Учитель говорит, что позор, если русский юноша будет идти со шрапнелью в груди, а они не помогут ему. Затем учитель говорит, что нужно им на своих плечах испытать, что такое борьба за демократию и цивилизацию, а не смотреть спокойно, как она распускается на воде молодой кровью. Только тогда они узнают, чего стоит цивилизация и как ее надо защищать! Иген![40]
Они сейчас заберут снаряды у «тувариша офицера» и понесут их сами. А он пусть показывает дорогу.
Расстегнули ранец на спине у Гуменного и разобрали снаряды.
Старшина смотрит на спутников и страшным усилием воли удерживается на ногах. Его удивляет, что лица, наплывающие сейчас на него сквозь моросящую муть, не хмурые и не злые, а по-настоящему добрые.
Двое взяли Гуменного под руки. Снова двинулись вперед. Не было на свете ничего, кроме водяной дороги, светящейся впереди. Он продолжал видеть ее между деревьями, задыхаясь в горячем тумане.
— Сюда, — говорил он время от времени. — Сюда…
Деревья, казалось, сжимали его с обеих сторон.
Вскоре, выгибаясь огромной подковой вдоль опушки, показалась дамба. На ней чернели окопы, сохли под солнцем серые шинели, перекликались бойцы. Из окопов они видны были только по грудь, словно солдаты росли из земли. Под дамбой стояли батальонные минометы и 45-миллиметровки. Когда мадьяры, ведя Гуменного под руки, вышли из-за деревьев к батарее, кто-то из бойцов крикнул:
— Гляньте: старшина!.. И гражданские!
Учитель с гордостью ответил:
— Нэм цивиль[41].
— Санзай, фельдшера! — крикнул своему ординарцу командир батареи, сразу поняв, в чем дело. — Фельдшера, быстро! Сюда!
А к мадьярам он вежливо обратился:
— Доброе утро!
Вместо приветствия они ответили хором:
— Спасиба!
С непривычки они еще путали слова благодарности и приветствия и часто употребляли одно вместо другого.
— За что они благодарят? — удивленно спросил командир батареи и, обведя взглядом своих бойцов, повторил: — За что спасибо?
Обессилевшего старшину товарищи усадили на землю, быстро начали раздевать. Он вынул из-за пазухи руку, судорожно сжатую в кулак.
Кулак был весь в запекшейся крови.
Командир батареи молчал, словно это было ответом на его вопрос.
Вера Гандзова
МАДЛЕНКА
Под Вепорской скалой есть источник. Из небольшого углубления между серыми камнями едва сочится тоненькая струйка. Вода чистая, прозрачная, холодная, не замерзает даже в самую сильную стужу.
Только она солоноватая…
Пришлому человеку она может и не показаться соленой, но те, кто слышал предание о заклятой Зузанке, знают, каковы на вкус слезы.
Есть слезы радости и слезы печали. Слезы боли и страдания, слезы веселья и блаженства. Слезы унижения и гордости. Раскаяния и решимости…
Неизвестно, от чего блестело в то утро загорелое лицо Мадленки: от росы, пота или слез. Небо над Вепором только начинало розоветь, когда пришла она к Зузанкину колодцу. Она опустилась на колени перед углублением в скале, зачерпнула руками воды и брызнула на разгоряченные щеки. Большой глиняный кувшин не помещался в углублении. Мадленка подставила его под тоненькую струйку, вытекавшую из расщелины.
Воды налилось еще совсем немного, когда Мадленке показалось, что она слышит за спиной какой-то шорох. Она оглянулась. Около источника росли молодые елки. Ветки у них были густые и пушистые, ничего не разглядишь. И она опять стала смотреть на струйку.
— Девушка, — послышалось совсем ясно.
Мадленка вскочила и быстро огляделась.
— Не бойся. Помоги!
Она увидела полотнище с веревками и запутавшегося в них солдата. Его худое лицо было исцарапано, одна рука замотана веревками и вывернута за спину, другую он держал на кобуре револьвера.
Она испуганно попятилась.
— Не бойся…
Она подбежала, освободила ему ноги, потом схватила за руку. Он застонал, тяжело встал, вытянул здоровой рукой из сумки за поясом блестящий нож, подал его Мадленке и кивнул головой на руку:
— Режь!
— Руку? — от ужаса ее глаза округлились.
— Что ты… — рассмеялся он, но тут же с опаской оглянулся.
Мадленка перерезала парашютные стропы, и рука его беспомощно повисла. Он хотел поднять ее, но сморщился от боли…
— Ничего, — прошептал он и взглянул на смущенную Мадленку. — Спасибо, девушка. Где я?..
— Ты русский? Партизан?
Он потер здоровой рукой заросший подбородок и внимательно посмотрел на Мадленку.
— Не бойся, я все знаю. Ваши ходят к нам в сторожку. И вчера были. — Мадленка старалась говорить громко, чтобы чужой человек лучше понял ее.
— Где ваши? — прервал он.
— Около сторожки. Мы тут сушим сено. На Рантидярке, полчаса пути отсюда. Да! — она удивленно взглянула на него. — Они говорили вчера, что ждут самолет, чтобы мы не пугались, если он над нами кружить будет. Они приготовились на Красной равнине встречать. Это подальше. Но назад они опять пройдут мимо нас. Здесь партизанские места.
— А ты кто? — спросил он, складывая здоровой рукой парашют.
— Подожди, дай я. — Она быстро нагнулась и сложила парашют. — Я — Мадлена Палтусова из Шляйбы.
— Владимир Иванович Жолновский из Житомира, — представился он. — Что же вы так далеко за водой ходите?
— Ой! — спохватилась девушка. — Я тут разболталась, а Илона… Мне бежать надо, — рванулась она.
— Постой! — Он схватил ее за руку, его лицо стало серьезным. — Куда?
— Сестра… Вчера пришла к нам на луга. Мы ругали ее, она ведь на восьмом месяце… Вчера упала, а теперь, поди, рожает. Пусти! Мать меня послала за Зузанкиной водой… Илонка всю ночь мучилась…
Он отпустил ее. Мадленка скрылась между елками. Перекинув парашют через плечо, он двинулся за ней.