Юлиус Фучик – Вечный день (страница 101)

— В полевую сумку попал… Вон какая дыра, бумаги порвало.

Протяжный крик заглушает его слова:

— Ноги оторвало!.. О боже мой, мои ноги… — Это выл Скверчиньский. Он приподнялся на локтях, открыл рот и смотрел обезумевшими от страха и боли глазами. При этом то и дело дергал «оторванными» ногами.

— Передай пулемет командиру отделения и ползи на перевязочный пункт! — громко крикнул я ему.

Скверчиньский сбросил с себя сумки с дисками, вскочил и побежал наискось по простреливаемой пулями лужайке. Где-то неподалеку от него разорвался снаряд, но Скверчиньский поднялся и помчался дальше, к траншее.

Стоявший возле прибрежной ольхи сапер махнул нетерпеливо рукой. На той стороне, прямо из воды, загрохотал пулемет капрала. Людвик забил сваю и закрепил трос.

— Внимание! — крикнул он вдоль цепи. — Пулеметы, огонь! Первое отделение, начинай форсирование!

Побяжин мгновенно поднял своих бойцов. Они побежали перебежками. Падали, залегали. Перед ними вздымались фонтаны грязи, стена огня… Грохот… Свист… Истинный ад! Бойцы прижимались к земле, пряча головы за кочками травы…

— Второе отделение… вперед! — крикнул я.

Капрал Середа схватил ручной пулемет Скверчиньского и щелкнул затвором.

— Второе отделение, вперед!

Ребята неуверенно подползли к нему, по нескольку человек втиснулись в одну воронку. Боялись подняться. Связной дрожал, прижавшись к моим ногам. Бойцы из первого отделения пятились назад как раки. Побяжин прохрипел у меня над ухом:

— Перебьют всех, папаша! Не пройдем!..

От жалобного стона умирающего сапера таяла солдатская отвага:

— Братцы… пристрелите меня… О боже мой!.. Братцы, пристрелите!..

Лица моих бойцов позеленели. Полные отчаяния, умоляющие глаза смотрели на меня будто с упреком: «Так делай же что-нибудь, спасай нас!..»

О боже мой! Полжизни не жалко, лишь бы не быть сейчас командиром. Но ведь ребята сами не пойдут вперед. Они сбились в небольшие кучки, словно искали себе товарищей по смерти. Некоторые жались ко мне, а связной даже засунул голову под мою плащ-палатку. Я вспомнил партизанскую поговорку: «Эх, раз родыла маты, раз треба помираты…» И вдруг сбросил с плеч плащ-палатку, вскочил и не узнал собственного голоса:

— За мной, ребята!

— За мной!.. За мной!.. — как эхо, раздались крики командиров отделений, потонув в грохоте гранат.

Я бежал, перепрыгивая воронки, по кочкам, проваливаясь в болото, и наугад стрелял в дымовую завесу на противоположном берегу. Услышал голос Жарчиньского, подававшего какие-то команды, тарахтение его «максимов» и грохот поддерживавших нас минометов. До берега оставалось рукой подать. Сапер, прижавшийся к земле под ольхой, кричал что-то, показывая на трос… Я наконец обернулся. Молодцы, ребята! Поднялись! Мы надвигались на врага как ураган, изрыгая огонь автоматов. Позади меня бежали Середа с ручным пулеметом и связной с гранатой. Вот мы в воде. Хватаем руками трос. Сильное течение валит с ног, обвивает вокруг тела шинель. Холодная вода, вся в пузырьках от пуль, доходит до самых плеч. Тяжелая, ледяная волна накрыла меня с головой. Вода проникла за воротник. Ребята передвигались гуськом. Только головы и руки торчали над тросом…

— Быстрее, быстрее! — помахал я им автоматом. Немецкий берег, едва видный в дымовой завесе, то и дело озарялся взрывами. Это расположенные на склоне высоты танки вели огонь прямой наводкой, поддерживая пехоту. Осталось двадцать метров, десять… Сзади кто-то вскрикнул. Дрогнул трос. Еще раз. Снова послышался чей-то стон. Потом бульканье… Раненых уносило течением. «Быстрее, быстрее!..» Под ногами скользили камни. Плывущие трупы тех, кто форсировал реку выше, будто хватают тебя за ноги. Тина тоже мешает двигаться, тащит назад…

На берегу наполовину в воде лежал Людвик и тяжестью своего тела придавливал сваю с закрепленным тросом. В окровавленной, вытянутой вперед руке он держал пистолет. Рядом на пустых пулеметных лентах лежал капрал. Лицо его было перекошено в смертельной гримасе. Возле него валялся пулемет. Его раскаленный кожух еще дымился.

Тяжело дыша и выплевывая изо рта воду, бойцы вылезали на берег и прятались за малейшим укрытием. Я взглядом пересчитал их… Боже мой, как мало!

— В цепь! Гранаты к бою! Вперед! Вперед! — Мы побежали широким шагом. С шинелей стекала вода. Они давили на плечи, будто свинцовые, сковывая движения. Колючая проволока цеплялась за полы, путалась в ногах, в глазах мелькал огонь пулеметов.

— Гранатами их, ребята! Вперед! На штурм!

Грохот взрывов заглушил трескотню пулеметов. Протяжное «ура!» глухо отдалось в ушах. Беспрерывно стучали автоматы. С криком, не слыша собственных голосов, мы ворвались в немецкие окопы.

Повсюду валялись изуродованные трупы гитлеровцев. Спрятавшиеся в нишах раненые неуклюже поднимали руки, умоляя взглядом пощадить их. Нам преградили дорогу «козлы» из колючей проволоки. Мы подняли их стволами автоматов и выбросили наверх. Расчистили себе путь гранатами и сразу же кинулись в дым, стараясь добежать до следующего изгиба траншеи. Куда ни взглянешь — всюду сильно разветвленные и уходящие далеко в глубину траншеи высотой в человеческий рост. Пулеметные гнезда с внутренней обшивкой из ивняка были оборудованы как бонбоньерки — блиндажи. Некоторые лишь слегка пострадали от огня нашей артиллерии. А где же остальные фрицы? Ага, убежали от нас лабиринтом траншей, заваливая проходы «козлами», прячась в окопах, как крысы.

— Выкуривайте их гранатами, ребята!.. И вперед, вперед! Побяжин, возьми влево. Направление — на деревню! — крикнул я.

Несколько бойцов попытались выбраться на поверхность, но тут же спрыгнули назад в окопы. Немецкие пулеметы вели огонь с флангов и фронта.

— Не вылезать, убьют! — предостерег Брачковский и бросился в боковой коридор, откуда доносились выстрелы, крики и возня. Впереди тоже послышались взрывы гранат и грохот автоматов, возбужденные голоса. Это наши ребята доколачивали фрицев…

— Ну и драпают же, сукины дети! Все бросают… Сколько оставили консервов, сигарет, даже одеяла… Пан поручник, там ребята нашли радиоприемник! — крикнул бегущий следом за мной связной и нырнул в какую-то землянку.

— Не разбредаться, черт побери! Вперед, вперед!

Однако в лабиринте извилистых траншей, в окопах, блиндажах и землянках наш взвод распылился. Справа послышалось мощное «ура!». Это соседние подразделения перешли в атаку на своих участках. Я осторожно выглянул наружу. Прямо перед нами уже виднелась деревня, а правее поблескивали на утреннем солнце крыши и колокольни костелов Ротенбурга. Сзади нас, за рекой, бежали цепью пехотинцы. Они тащили за собой плоты для переправы. Лошади с развевающимися гривами волокли бревна к строящемуся мосту. А по реке уже плыли лодки. На берегу, уткнувшись носом в воду, торчал танк. Другие машины направлялись к переправе.

«Скорее бы захватить эту деревню, там и отдохнем, — подумал я. — Надо поторопить ребят… Но где же они, черт побери?..» Отовсюду доносились крики, взрывы ручных гранат. С изготовленным к бою автоматом я продвигался дальше. В обе стороны убегали ходы сообщения. «Здесь, наверное, наши ребята уже прошли. Тогда почему этот «козел» из колючей проволоки преграждает дорогу?» — подумал я, и мною овладело тревожное одиночество.

Одному его не выбросить. Придется перепрыгивать. Закидывая автомат на спину, я вскрикнул от боли. Осколок мины, который попал в меня перед форсированием реки, немилосердно колол. Я ухватился руками за край окопа, подтянулся и спрыгнул. Полы шинели остались на витках колючей проволоки. Чертыхаясь, я начал отцеплять их. Рядом был узкий проход, но я не обратил на него внимания. Вдруг из глубины прохода грохнула автоматная очередь и кто-то крикнул: «Hände hoch»[48]. Я повернулся, подтянув к себе автомат, и лицом к лицу столкнулся с гитлеровцем. Растопыренные, словно когти, пальцы схватили меня за горло. Я рванулся, хотел было отскочить назад, но «козел» из колючей проволоки больно уколол меня в спину. Траншея была узкой. Немец придавил меня всем телом, стараясь задушить, но я успел оттянуть назад подбородок. У меня за поясом торчал пистолет без кобуры. Я нащупал его рукой, однако пряжка ремня гитлеровца уперлась в мою руку, мешая высвободить ее. Гитлеровец был выше меня ростом на целую голову и сильный, как медведь. Мы боролись несколько долгих, будто вечность, минут. Перед глазами у меня замелькали черные петлицы и серебряные молнии на воротнике моего противника. Я еще раз судорожно рванулся и почувствовал, как туман застилает мне глаза. Вдруг объятия эсэсовца стали вялыми, а сам он повис на мне. В глазах у меня посветлело. Я оттолкнул его руками. Он упал на колени и безжизненно стукнулся головой о стенку окопа.

— Батюшки, пан поручник! Ребята, ко мне! Поручник ранен…

Эдек, мой связной, стоял напротив меня с окровавленным ножом в руке, разинув рот от испуга.

Дергающиеся в конвульсиях руки эсэсовца хватали меня за ноги. Меня передернуло от отвращения. Я отпрянул назад, выхватил из-за пояса пистолет и, не глядя, нажал на спусковой крючок.

— Пан поручник, жаль патронов. Он уже готов, — проговорил Брачковский. Он появился сразу же за связным. Позади него виднелись конфедератки нескольких автоматчиков.

— Откуда он здесь взялся? — показал я на труп эсэсовца.