Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 45)

В этом контексте я также затронул вопрос права на собственную жизнь, то есть проблему самоубийства. Я уточнил предпосылки, на основе которых такие доктрины, как буддистская, стоическая и джайнистская, признавали такое право, но при этом я объяснил несостоятельность аргументов, выдвигавшихся против использования такого права с точки зрения религиозного теизма. Впрочем, мой вывод равным образом свидетельствует против такого использования, хотя в принципе внутренне свободный человек (то есть незначительное меньшинство) всегда может его потребовать: согласно традиционной доктрине, наше существование не является ни случаем, ни чем-то иррациональным, ни даром Создателя — это следствие трансцендентального выбора, сделанного каждым до своего рождения, хотя для разных индивидов он может иметь разный смысл. Обрисовка в общих чертах этой истины уже должна лишить драматизма все трагические и мрачные черты существования в смысле восточного высказывания «жизнь на земле — это путешествие в ночи»: эта жизнь является просто эпизодом в гораздо более длинной совокупности, начавшейся до нее и продолжающейся после. Но того, кто располагает более высоким уровнем сознания — или (почти платонической) памятью, эта истина должна снабдить фундаментом, к которому смогут добавиться указанные в моей книге позиции. Можно встречать опасности и риски не столько в смысле amor fati[28], сколько в поведении почти что пророческого типа, который в конечном итоге осознает себя и то, что он желает. Частное приложение описанной точки зрения может касаться экзистенциальной итоговой проблемы рассмотренного мною человеческого типа: «Похоже, именно в атмосфере, лишающей даже физическое существование последних остатков уверенности, где все заставляет поверить в истинность теории Geworfenheit, абсурдной «заброшенности» в мир и время, в путешествии в ночи, не позволяющей разглядеть почти ни одной детали ландшафта, открываются эти возможности подняться выше того, что можно увидеть в свете обычного чисто человеческого рацио, и посредством адекватных реакций достичь высокого внутреннего уровня и неуязвимости, труднодостижимых в других обстоятельствах». В заключении книги я выразил ту мысль, что «реализация указанных выше возможностей, в большинстве случаев скрытых и недоступных сознанию в иных обстоятельствах, более благоприятных с чисто человеческой точки зрения, с точки зрения «личности», как раз является последней причиной и последним смыслом этого выбора со стороны «бытия», тем самым возжелавшего подвергнуться тяжелейшему испытанию — существованию в мире, который представляет собой противоположность тому миру, который соответствует его природе, то есть миру Традиции». Аналогичные перспективы я набросал и в заключении «Восстания против современного мира», также и в этом отношении обратившись к некоторым древним традиционным учениям.

Реалистическая позиция, которую я счел нужным занять в «Оседлать тигра», в итоге привела меня к некоторому полемическому столкновению с кругами, которые еще питали иллюзии насчет возможностей, предлагаемых «традиционными остатками», существующими в сегодняшнем мире. Так, в обмене мыслями с Титусом Буркхардгом, указавшим на возможности этого рода за пределами Европы, я спросил его, допускает ли он, что и эти области находятся под влиянием «циклических законов». В этом случае не имеет особого смысла указывать на ту среду или страны, в которых инволюция еще не достигла уровня нынешнего Запада. И из-за намека того же Буркхардга на «духовные влияния, чье действие, пусть не всегда видимое, безмерно превосходит все то, что находится во власти человека», — влияния, чьи уцелевшие центры «инициатического» характера якобы еще имеются, — я был вынужден сказать, что хотя я не исключаю существования таких влияний, но в отношении их центров нужно задаться вопросом — может быть, они получили приказ не использовать свои силы и не препятствовать общему процессу инволюции? Если же нет, то что нужно думать, например, о Тибете, завоеванном и оскверненном китайскими коммунистами? Или о японских камикадзе, которых напуганные расчеты сверхмощной зенитной артиллерии противника почти всегда сбивали как мух еще до того, как те приближались к противнику и активировали «божественный ветер»? И если в исламе нельзя отрицать присутствие некоторых инициатических суфийских центров, то это присутствие никак не воспрепятствовало тому, что арабские страны бесповоротно стали на путь «развития» в модернистском, прогрессистском и антитрадиционном смысле. Здесь можно было бы привести и многие другие примеры.

Таким образом, этот мир напоминает человека, предоставленного самому себе — иными словами, общий процесс «отвердения» и десакрализации всего окружения делает достаточно относительным влияние вышеописанных сил, чью реальность трудно установить, если ограничиваться областью чистого сознания и не включать также область действия. И мысль, что круг замыкается, выглядит оправданной.

«Оседлать тигра» в чем-то отражает мою собственную жизнь; принципы и ориентации, указанные в этой книге — это те принципы и ориентации, которым я пытался следовать в своей жизни. Однако это не превращает их в чисто субъективное и частное свидетельство или своего рода духовное завещание, потому что я полагаю, что в ситуациях и проблематике моей жизни отражены и, возможно, уточнены различные типичные стороны современного существования.

Этой книгой цикл закрывается — в том смысле, что я некоторым образом вернулся на исходные позиции, к которым в ранней юности меня толкнул глубинный импульс, пусть даже не всегда осознаваемый, ведя меня к радикальному отрицанию мира и его ценностей вплоть до нулевой точки, свойственной дадаизму в том виде, в котором в то время я его интерпретировал и проживал. Я уже сказал, что эта попытка бесформенного освобождения поставила меня на грань катастрофы. Последующие десятилетия были временем возобновления контроля, консолидации и постепенного обретения твердых принципов как в области общего мировоззрения, так и в области поведения. Далее я попытался при помощи своих трудов (текстов второго периода, после философско-спекулятивного перерыва) осознать те источники, которые могли бы наделить этой твердостью. Я также попытался, следуя второй из своих склонностей (кшатрийской), проявить принципы восстания против современного мира в области действия и политики. Но последние события ясно продемонстрировали абсолютную тщетность всякой инициативы этого рода, всякого конструктивного усилия, и необратимый характер разложения, свойственного концу цикла, вновь поставил передо мной проблему, аналогичную кризису, пережитому после первой мировой войны. Моя глубинная ориентация осталась прежней, но в этот раз со мной был опыт, приобретенный в различных областях, что позволило решить эту проблему в положительном ключе. Главное осталось со мной: ничто не было отброшено или утеряно. Главное — это не столько опыт, теория и ориентиры сами по себе, сколько то, что из них можно извлечь, внутреннее развитие того, кто их воспринял и понял. В этом отношении при помощи моей последней книги я намеревался сохранить контакт с теми, кто следил за моими работами, а эти заметки должны указать путь и предотвратить возможные недоразумения, заставив читателя понять сложное развитие моей деятельности согласно ее главному направлению. Возможно, если не сейчас, то в будущем смогут понять ее символический, а не банально личный смысл.

Следовательно, я думаю, что в пределах своих возможностей я сделал «то, что должно быть сделано» — повторяя формулу, встречающуюся в текстах одной из близких мне традиций. Я с легкостью признаю, что это выражение касается прежде всего субъективного факта, то есть моего неоднократного ощущения выполнения взятой на себя задачи; однако эти задачи только частично соответствовали тому, что в других ситуациях — в цивилизациях иного типа — можно было бы выполнить более адекватно и что трудно было бы сделать «писателю»: хотя я никоим образом не отождествляю себя с этой деятельностью и всегда рассматривал ее только в качестве средства для достижения цели. При этом в данной ситуации озабоченность «успехом» не имела для меня особой ценности с личной точки зрения. Мой интерес, если о нем можно говорить, относился и относится к объективному порядку — если бы я смог увеличить свои возможности, моя работа была бы более эффективна в плане достижения целей.

Однако в данный момент это ощущение потеряло большую часть своей силы, учитывая то время, которое мне осталось: но мой возраст не играет здесь никакой роли. Энергия, которой сегодня и, возможно, еще достаточно долгий период я буду располагать, никоим образом не уступила бы энергии, которой я обладал два или три десятилетия тому назад — лишь бы присутствовали ситуации, в которых я был бы востребован: я всегда считал возможным брать на себя обязательства в полной и абсолютной мере. Но речь не об этом. Я не говорю только о внешней области: мы видим, как ежедневно сбываются прогнозы, данные западной истории общей традиционной интерпретацией. Если бы эта точка зрения не наделяла спинозовской невозмутимостью, сегодня нельзя было бы не испытывать бурных чувств, наблюдая, как Запад с тупостью жвачного животного готовит собственный упадок. И если игнорировать строгое сочетание действий и реакций, то можно было бы думать, что сбывается поговорка «бог лишает зрения того, кого желает покарать». В частности, общий вид нынешней Италии мог бы вызвать у стороннего наблюдателя только боль и отвращение. Но, оставляя политико-социальную область, в главном лагере моей деятельности сегодня ничто не побуждает к новой инициативе. Естественно, я говорю не об официальной культуре. В Италии сегодня она больше чем когда-либо находится под знаком того, что, если повторить уже использованное выражение, можно назвать «умной глупостью» — и это еще в лучшем случае. Обычно же она выражает мысли более или менее политизированной интеллигенции, придерживающейся господствующей демократической или левой идеологии, имеющих группы приверженцев в больших издательствах и в главных журналах. Мои книги, возможно, имели больший резонанс за рубежом, и я уже говорил, какие именно мои работы были переведены на иностранные языки. В Италии существует моя личная аудитория, достаточно внимательная и преданная, учитывая то, что, за исключением самых поздних, все мои книги или были распроданы, или вышли во втором издании. Но это аудиторию я бы назвал таинственной. Кроме новых поколений, привлеченных прежде всего теоретической основой, предлагаемой традиционными доктринами для ориентации правой мысли, почти не существует квалифицированных людей, которые на основе отстаиваемых или распространяемых мною идей смогли бы серьезно, методично и продуманно работать в этой области — вплоть до того, что породили бы еще одно особое течение, как отчасти произошло во Франции в результате деятельности Рене Генона (несмотря на широкий диапазон «геноновской схоластики» и опасность удаления от идей учителя, не всегда безукоризненных). О Германии, которая во многих отношениях когда-то имела плодородную почву, нет смысла говорить: за военным крахом в этом государстве последовал крах внутренний, интеллектуальный и духовный, а также почти невротическая нетерпимость ко всякому высшему интересу или идее. Некоторые исключения не мешают тому, что повсюду «пустыня растет»[29].