Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 36)

Естественно, дело закончилось ничем, и этот процесс лишь довел до смешного усердие функционеров политической полиции новой республики. Почти все обвиняемые были оправданы. Даже либеральная печать протестовала из-за этого злоупотребления тупой исполнительной власти, и меня бесплатно защищал известный адвокат Франческо Карнелутти. Я также получал общую помощь от бывшего министра юстиции Пьеро Писенти. Однако на самом процессе более важной была моя речь в собственную защиту, позже напечатанная в журнале «Элоквенца» (Eloquenza, «Красноречие»). Политическая полиция, к собственному разочарованию, была вынуждена констатировать, что как в прошлом я никогда не вступал ни в какую партию (и фашистская не является исключением), так и сейчас не играл никакой роли в Итальянском социальном движении, которое полиция хотела бы скомпрометировать. Естественно, я ничего не знал о приписываемых мне инициативах, и воздерживался от какого бы то ни было содействия подобной смехотворной деятельности. От главного обвинения отказались, но, чтобы сохранить лицо, против меня выдвинули новое обвинение в «апологии фашизма», даже не озаботившись найти какую-нибудь мою работу, которая послужила бы предлогом.

Так или иначе, моя самозащита дала мне возможность пролить свет на один фундаментальный вопрос. Я говорил, что приписывать мне «фашистские» идеи абсурдно. Как в прошлом, так и в настоящем я отстаивал некоторые концепции доктрины государства — но не потому что они «фашистские», а потому что они являлись проявлением принципов великой европейской правой политической традиции в общем. Можно было бы устроить процесс над такими концепциями, но в таком случае нужно было бы усадить на ту же скамью обвиняемых Платона («Государство»), Меттерниха, Бисмарка, Данте («О монархии») и так далее. Но, очевидно, в нынешних условиях для большинства существует только антитеза фашизм-антифашизм, и не быть демократом, социалистом или коммунистом автоматически означает быть «фашистом».

(Несколько лет спустя, в 1963-м году, я написал для нового издательского дома И Quadrato небольшую книжку под названием «Фашизм — критический анализ с точки зрения правых» (И fascismo — Saggio di una analisi critica dal punto di vista della Destra). В ней была представлена вышеуказанная точка зрения: отбросив всякую «мифологизацию», восхваление или очернение, я исследовал самые важные аспекты фашистской системы с целью выявления аспектов, который в фашизме относились к миру высшего политического идеала прошлого, отделив их от всего проблематичного, случайного или низкого).

Однако этот комический эпизод не был лишен некоторых последствий, которые в климате «освобожденной» Италии внесли свой вклад в создание вокруг моего имени довольно темного ареола. Для тех, кто ограничивался слухами и кто не пытался ничего выяснить насчет отстаиваемых мной идей и моей деятельности, я остался, несмотря на оправдание, связанным с террористами «фашистом». Из-за обычного невежества и тупости правосудия к этому добавилось клеймо «расиста» и бывшего друга нацистов, а также врага католицизма. Этого было больше чем достаточно, чтобы создать вокруг моих работ строгий заговор молчания почти во всей итальянской печати. Но у меня уже была моя личная аудитория, небольшая, но внимательная и верная, достаточная для того, чтобы заставить принять мои книги «неангажированных» издателей. Учитывая природу «интелигенции», господствующей в Италии, я смог вполне обойтись без ее внимания и оценок.

Происхождение моей следующей книги «Люди и руины» (Gli uomini е le rovine), опубликованной в 1953-м году издательством Edizioni dell’Ascia, связано с последней попыткой содействовать формированию фронта подлинно правой идеи. Она была связана с возникновением одной частной тенденции в Итальянском социальном движении, а также с ориентированием вышеуказанных групп молодежи. Мне казалось полезным изложение принципов общего порядка, которые в области государственной доктрины и общих воззрений на жизнь могли бы оказать услугу этому фронту.

Первым лозунгом должен был стать лозунг контрреволюции. Оставив в стороне по практическим соображениям более широкие горизонты «Восстания против современного мира», в «Людях и руинах» в качестве предварительной задачи всем тем, кто еще держался на ногах (посреди руин), я указывал на общий и бескомпромиссный отказ от всех идеологий, происходящих от Французской революции, явившейся началом всех кризисов современной Европы — либеральной революции, подготовившей демократическую; обе они проторили дорогу для социализма и коммунизма. В этом отношении всякий компромисс должен быть отвергнут. Перед лицом растущей дерзости и наглости подрывных сил я призывал называться не иначе как «реакционерами», что требовало интеллектуальной и физической смелости: перед этим обвинением дрожали все политиканы освобожденной Италии, даже если принадлежали к так называемым «партиям порядка».

Естественно, данная реакция не имела ничего общего с тем, что служило удобным предлогом для противников — то есть ничего общего с интересами экономического класса и с капиталистическими правыми. Это должна была быть реакция правой политической и аристократической идеи, которая рассматривает политическое господство, обусловленное богатством, как узурпацию и подрывную деятельность. Контрреволюцию должны были определять не материальные интересы, а принципы. Отвергая прогрессистский социальный миф, нужно было поставить на первый план фундаментальные идеи, в которых нужно было признать неизменную нормативную ценность для всякой политико-социальной организации высшего типа. Я подчеркивал, что в похожем смысле Вико говорил о «естественных законах вечной республики, которые различны во времени и для различных мест».

В качестве конструктивной стороны я указал, что постоянный фундамент всякого подлинного государства лежит «в трансцендентном характере своего принципа, то есть принципа суверенитета, власти и легитимности». В подлинном государстве реализуется проявление высшего порядка, воплощенном во власти. Его неизбежным следствием является ясное отделение политической сферы от той, что я назвал «физической». В силу этого трансцендентного измерения, в силу воплощения высшей идеи и власти «подлинное государство отмежевывается от всякого фактического единства, от всякой формы натуралистического объединения и естественного права, от всякой общности, определяемой социальными или экономическими, биологическими, утилитарными и эвдемоническими факторами». Власть, понимаемая таким образом, также составляет условие стабильности, твердости и единства всякого политико-социального организма.

«Государство не является выражением общества». Общество является — в аристотелевском смысле — «материей», государство же является «формой». Подобные связи существуют — должны существовать — между государством и нацией или народом (demos): первое соответствует мужскому и духовному принципу, вторая — женскому и материальному. И именно поэтому в Древнем Риме «идея государства и imperium — сакральной власти — была связана с символическим мужским культом божеств неба, света, высшего мира, в своей оппозиции темным пространствам Матерей и хтонических божеств» (эти идеи ранее были представлены на конференции, состоявшейся в различных немецких городах, с целью противостоять нацистскому мифу о Volk и Volksgemeinschaft; материалы этой конференции вышли потом на итальянском языке в «Рассенья Итальяна»). «Собственно политическая область определяется воинскими и иерархическими, героическими и идеальными, антигедонистическими ценностями… которые четко отделяют ее от натуралистической и вегетативной области существования; подлинные политические цели являются во многом автономными (не производными), они связаны с интересами и идеалами, отличными от интересов и идеалов мирного существования, чистой экономики, физического благополучия; они отсылают к высшему измерению жизни и к отдельной области достоинства». Поэтому «высшее и реальное узаконение всякого политического порядка, и, следовательно, того же государства, состоит в его анагогической функции: в его культивировании, порождении и поддержке способности индивида действовать и размышлять, жить, бороться и, наконец, умирать исходя из соображений, превосходящих его простую индивидуальность». Анагогический (=ведущий ввысь) принцип был ясно подчеркнут в перспективе противоположной возможности — возможности «нисходящей трансценденции» индивида, проявляющейся в массовом государстве, в коллективизме, в демагогическом безумии.

Я утверждал, что подлинное государство имеет органический характер. Это органичное государство, составленное из отдельных и различных частей, заключает в себе частичные единства, наделенные собственной жизнью и иерархически упорядоченные. Поэтому его основу составляют ценности качества, справедливого неравенства и личности. Его принцип — это классическое suum cuique, каждому свое и каждому свой пост и свое право, сообразно природному достоинству. Отсюда вырисовывается четкая противоположность между органическим и тоталитарным государством. Тоталитаризм соответствует уравнивающему, деспотическому и механистическому типу единства. Генетически он может иметь своим предшественником индивидуалистическое разложение органического государства: когда индивидуализм освободил индивида от всяких высших уз, когда «свобода и равенство» уничтожили всякую иерархию, перед лицом бесформенной массы, хаоса интересов и частных сил, стремящихся утвердиться любым способом, насильственные «тоталитарные» структуры могут быть крайним случаем установления некоторого внешнего порядка в системе — но он является материалистической имитацией органического единства. Здесь я вспоминал, что уже во фразе Тацита с точностью был предсказан процесс, которому суждено было реализоваться в огромных масштабах в последние времена: «Чтобы разрушить государство [подлинное, органичное, традиционное государство], говорят о свободе; при достижении свободы нападают и на нее». Это наблюдал уже Платон: «Ни при каком ином политическом строе тирания не высится и не утверждается так, как при демократии; иными словами, из крайней свободы получается абсолютное и суровое рабство». И еще одна цитата из Вико: «Сначала люди хотят свободы тела, потом свободы души или свободы совести [ «бессмертные принципы»] и быть равными с другими; потом возвыситься над равными; в итоге третировать высших».