Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 20)
Внутренним доктринам, о которых говорил Генон, принадлежала идея северного, гиперборейского происхождения изначальной традиции. В 1928-м году в Германии вышел труд голландского ученого Германа Вирта под названием «Заря человечества» (Der Aufgang der Menschheit), в котором схожая идея была частично оживлена и развита в широкой перспективе. Но речь шла о книге с претензиями на «научность»: Вирт, кажется, не имел никакого контакта с эзотерическими источниками Генона и других и намеревался при помощи материалов разного рода — от филологии до мифологии и этнологии — продемонстрировать «с внешней стороны» идею о северо-атлантической традиции, происходящей из великой древности, а также реконструировать дальнейшие пути ее носителей в их распространении в серии великих доисторических миграций. В общем, это была попытка выделить отдельные фазы или разветвления, представленные изначальным символизмом, по мере приближения к историческим временам. «Научная» основательность всей этой довольно путаной конструкции была довольно сомнительной. Многие неясности и фантазии были очевидными. Однако положительным вкладом Вирта было дальнейшее расширение горизонтов: вырисовалась задача философии истории, которая брала бы начало от идеи изначальной традиции, но развивалась бы сама по себе, то есть без этих полунаучных опор, которые могли привнести больше предубеждений, нежели оказать помощь. Немного позже я познакомился с работами И. И. Бахофена, швейцарского ученого восемнадцатого века, специалиста по античному праву, символам, культам и традициям, в тот период привлекшего к себе внимание из-за частичного переиздания его работ под редакцией Бернулли и Боймлера. Здесь речь вновь шла об исследовании мира истоков, пусть даже ограниченного в первую очередь областью Средиземноморья и не доходящего до настолько отдаленных доисторических времен, как гиперборейские или североатлантические. Бахофен также основывался на исторической категории «Традиции», указывающей на цивилизации и общества, обладающие фундаментальным идеей или мировоззрением как единым центром, к которому притягивались все области существования. И при выделении этого центра он признавал ту важность, которую имели миф, символ и сага, понятые не как фантастические и произвольные творения, а как выражения более глубинной и сущностной реальности, как измерения в глубине истории и цивилизации. Кроме того, отличительной чертой мысли Бахофена была идея дифференцированной морфологии древних цивилизаций. Он выделил фундаментальные типы цивилизаций — цивилизацию уранически-мужского типа и теллурического (или лунного), женского типа. В первой в качестве высшего принципа вселенной выступал небесный и лучезарный элемент, персонифицированный мужскими божествами; во втором же такое достоинство имел принцип жизни и плодородия, персонифицированный в Великой Богине,
Кроме того, Бахофен, собрав свидетельства присутствия этих двух концепций в необъятном корпусе религиозных, мифологических, социологических и юридических материалов древности, также исследовал конфликт — то явный, то тайный — между первой и второй цивилизациями: в этом отношении классической и впечатляющей была его реконструкция Древнего Рима в смысле прогрессивного утверждения цивилизации мужского типа над субстратом, связанным преимущественно с противоположной концепцией.
Я перевел ряд отрывков из трудов Бахофена, которые могут дать общее представление о его наиболее важных идеях. Книга на 250 страниц с вступлением и комментариями была составлена еще до войны, но смогла выйти только в 1949-м году в издательстве Восса под названием «Матери и олимпийская мужественность — Исследование тайной истории древнего средиземноморского мира» (Le Madri е la virilità olimpica — Studi sulla storia segreta dell'antico mondo mediterraneo). К ней я еще вернусь. При этом я был первым в Италии, кто обратил на Бахофена такое же внимание, которое ему уделялось в Германии и Швейцарии. Но эта книга не имела почти никакого резонанса: это было еще одним доказательством невосприимчивости господствующей в Италии культуры к подобному кругу идей.
Идеи этих двух авторов открыли мне новую широкую область, к которой можно было приложить теорию «двух путей»: область мифологии и истории. Здесь было нужно объединить в структурном синтезе подходы Генона, Вирта и собственно Бахофена. Однако я отвергал эволюционистскую схему Бахофена. Швейцарский ученый предполагал прогрессивный переход древнего человечества от стадии изначального промискуитета к деметрической цивилизации Матери и Божественной Госпожи, а позже — постепенное ее преодоление в героически-патриархальной цивилизации, связанной с ураническими и героическими культами. Этот процесс завершился современным обществом (в этом он видел «рождение Запада» в противоположность «Азии»). Я же ощущал необходимость принять динамическую концепцию и превратить эволюционные фазы единого человеческого рода в противоположные влияния, несомые разными народами, влиявшими один на другой. Во-вторых, я считал необходимым оспорить более поздний характер (то есть характер последней «эволюционной стадии») уранически-патриархальной и мужской цивилизации. На самом деле эта цивилизация была всегда, прямо или косвенно, связана с той же изначальной гиперборейской традицией, и о ее более позднем характере можно говорить только в относительном и локальном смысле — в тех случаях, когда эта традиция появилась и утвердилась при помощи миграций на территориях, ранее находившихся под знаком противоположных взглядов на жизнь и на сакральное, характерных для иных народов и духовных влияний. В отношении изначальной традиции я принял концепцию инволюции, свойственную всем источникам, в которых ее почерпнул Генон: в ходе известной нам истории происходит упадок и искажение, одним из главных аспектов которого является расщепление духовной и царской властей, в начале неразделимых.
Здесь начинается дальнейшее развитие моей концепции. Обобщая, можно сказать, что я проинтерпретировал начало инволюции как противостояние немужской духовности (то есть лишенной «царственного» и «центрального» характера) и такой мужественности, которая сохранила свой смысл, но утеряла прямую связь со сферой сакрального и духовного. Первой можно поставить в соответствие «духовенство» в религиозном смысле, в ее основной, набожной форме, характеризуемой отсутствием центральности перед лицом сакрального («лунная» духовность), в то время как вторая (в случае частичного сохранения наследия истоков или его воскрешения) повторяла утверждающий и «центральный» («солнечный», «олимпийский», а также «магический» в особом, вышеописанном смысле) характер изначальной функции. В более широком смысле мне удалось также связать с этими двумя типами оппозицию «созерцание-действие», и можно было говорить о двух различных типах сакральности и инициации: о воинском и царском и о жреческом.
Таким образом, в этой более широкой перспективе я использовал также и морфологию цивилизаций Бахофена. Если в цивилизации уранического и героического характера я указал на выражение изначальной гиперборейской традиции — вернее, ее «царской» ветви, то из противостоящей цивилизации (лунной, хтонической, цивилизации Великой Матери) проистекали искажающие влияния. Промежуточные формы представлялись мне регрессивными стадиями, частично вызванные внешним этническим влияниям — субстратом народов, которые встретили волны североатлантических миграций.
Так, с одной стороны, я перевернул схему Бахофена, а с другой — также изменил классификацию Генона (в чем также проявилась разница наших «личных уравнений»). Действительно, если Генон считал, что появление царской власти и жречества как двух отдельных и даже противоположных полюсов нужно отнести к относительно поздней эпохе, для этой эпохи он полагал законным притязание жречества на верховенство и превосходство (для него связанное с «созерцанием» и «знанием») по отношению к царской власти и воинской касте, кшатриям (которые, согласно Генону, связаны с путем действия). Я, напротив, полагал, что ни один из этих двух полюсов не мог притязать на высшее достоинство по отношению к другому, ибо оба являются продуктами разложения: они оба были в равной степени отдалены от единства истоков. Я также указал, что «царская» ориентация является более достойной основой возможной реинтеграции в это состояние центральности (Абсолютный Индивид), которое, согласно Генону, в высшей степени определяло изначальную функцию. Для указания на реинтеграцию, достижимую «при помощи действия» и исходящую из воинской и мужской квалификации, я использовал термин «героический» в его особом смысле, ссылаясь на Гесиода.