«В моём роду есть и величие царей, превосходящее людскую силу, и святость богов, которые держат даже могущество царей в своих руках».
Здесь Коста демонстрирует, как выступает принцип, одновременно новый и древний, повторно звучащий как тревожный звонок в беспокойной, неверной среде разобщённого и либерализированного Рима последнего века до н. э., почти как вступление к действиям будущего владыки. Но уже в самой ссылке на эту формулу преодолевается аспект простого императора(imperator), что в языке того времени обозначало военного вождя, и устанавливается очевидная и полная значения связь с традиционной и первоначальной идеей, уже воплощённой в некоторых аспектах древнего Рима царей, но, кроме того, и универсальной — ибо она обнаруживается, в той или иной форме, в типичном цикле, продолжающем в себе величайшие иерархически–духовные цивилизации доантичного мира. Эта идея —это идея sacrum imperium, Regnum, оправданной как не только мирское учреждение, но и поддержанное трансцендентной силой или влиянием свыше; проявление этой силы. Но Коста опасается касаться этой справедливой темы в интерпретации высшего типа, откуда мы видим его намерение преуменьшить её важность — прежде всего, соединив эту идею Цезаря с предполагаемыми «эллино–азиатскими реминисценциями», и далее, возжигая изобильные зёрна ладана позитивистским предрассудкам о «сказках», «анекдотах» и «развлекательных приключенческих историях», бывших символическими древними традициями, говорившими о надысторическом происхождении Рима.
Таким образом, Коста начал делать противоположное тому, что, с нашей точки зрения, нужно было бы сделать: то есть рассмотреть Цезаря в судьбоносной, сверхличностной функции исполнителя идеи Regnum, в первый раз инстинктивно и почти бессознательно обнаруживаемой в красноречии молодого патриция; далее, действующей как объективная сила судьбы в «человечности» и военных действиях Цезаря, и, наконец, исполняющейся сознания самой себя и сознания «пожизненного диктатора» в новой римской конституции. Всё же крайне знаменательно, что, несмотря на свои намерения, Коста более или менее пришёл к этому. Он описывает нам Цезаря как позитивистского антиклерикала avant lettre, который, однако, в утверждении своей мощной личности верит во что–то большее, чем в простую человеческую личность: не во внешнюю божественность или сирийско–семитских «спасителей», а скорее в мистическую, таинственную силу судьбы и победы — felicitas Caesaris, fortuna Caesaris, постепенно становившуюся очевидной в качестве скрытой души или источника всего того, что при её помощи создавалось в видимом мире. Такая сила, в её олицетворении Venus Victrix и Venus Genitrix, у Цезаря состояла в самой тесной связи с первоначальной образующей силой его же рода: это значит, что она появилась в связи с тем же принципом, говоря о котором, молодой Цезарь провозгласил вышеописанную доктрину Regnum, и почти как конкретная действенность такого начала в Риме и в мире. Более того, если Коста демонстрирует единство намерения и воли в разнообразии — часто противоречивом, если даже не маккиавеллистском и беспринципном, несмотря ни на что, постоянно подчинённом формуле «собственное достоинство и достоинство римского народа» — способов или непосредственных целей, избранных Цезарем в различные фазы своего восхождения, то здесь также нужно представлять ту же причину, то есть параллельность двух серий или областей — «человеческой» области и области высшего принципа, который действует, так сказать, посредством «личностного» элемента в предварительной фазе, но в итоге преобразуясь и концентрируясь.
Цезарь — «неверующий не только в смысле формалистической практики римлян, но даже в широком религиозном смысле, который могли бы признать наши современники». Ещё менее он верил в религиозные или философские гипотезы о бессмертии души, почти что ощущая космический и безличный элемент(«единственная актриса прежде всего в военных предприятиях»),вдохнувший новую жизнь в «древнюю примитивную идею римской Фортуны»; и это была «единственная концепция, которая, однажды сформировавшись в нём, нашла в его лице упорного приверженца — до такой степени, что в последний период его жизни она настолько передалась ему, что может вызывать сомнение, что она может считаться, как полагают многие, «божественной». «В Цезаре, однако, всё это объединяется в личном элементе, который обычно находится во всех гениальных людях. Они чувствуют бурление daemonium; к нему обращаются и делают его причиной этого вида экзальтации, из которой они при необходимости извлекают энергию и веру для своего развития. Поэтому он мог, с успехом своей фортуны в войне, продолжать созревать и исполняться этой концепции (fortuna Caesaris)… как веры и толкования, которое мало–помалу кажется отвлечённой от его личности и от событий, связанных с ней». «В нём современники видели что–то необъяснимое, в чём, как они считали, имелась аура божественного». Говорить всё это — значит констатировать, хотя и с уклончивостью и колебаниями, а также с обычными ограничениями и психологическими и эмпирическими псевдообъяснениями историков и современных «исследователей», как раз вышеуказанную судьбоносность (fatidicità), понимаемую нами не как общее ощущение, но в связи с принципом Regnum, в придании формы новой универсальной цивилизации при помощи римской силы. В этом отношении Цезарь не является фигурой первого плана, подобной Цицерону; можно сказать, что это существо высшего порядка, обладающий славой расширения границ духовной империи — но не как любой триумфатор, расширитель материальной империи. В то же время в стиле Цезаря нет ничего мистического и неясного, а его существенность и ясность ума больше, чем у «спиритуалиста» или писателя, учёного или человека действия.
Цезарь питает революционное равнодушие к авгурам и жертвам, и в то же время с утверждением своей личности, непосредственно означающим объективное и победное действие, принимает, как было сказано, ощущение фатализма высшего и имманентного характера, скрывающего изначальную силу — в противоположность фатализму внешнего и священнического характера. Тот, кто понимает эти элементы в синтезе, приближается к тайне фигуры Цезаря, но при помощи этого также и к тайне «героя Запада» в полном смысле этого слова.
В таком «дорическом» «герое» видны личность, ясность, существенность, действие — но всё это не исчерпывается «гуманистической», чисто профанной областью. Уже греческая цивилизация признавала своим героическим идеалом не тирана, извлекающего свою силу из тёмного вещества демоса или эфемерного личного престижа, и не «титанический» и «прометейский» тип, а скорее тип победителя, и, что символично, союзника олимпийских сил — Геракла. Такой идеал может выступать не в «мистическом» и не в узком жреческом смысле; его достигают согласно особому способу высшего плана, связанному с трансцендентностью и судьбоносностью, при помощи достижения уровня, на котором, согласно уже использованной формуле, крайний предел «личности» становится единым целым с тем, что больше, чем личность.
Принципу Regnum, созданному при помощи Цезаря — так сказать, элементарные телесно–политические и психологически–общественные условия для его воплощения и универсального утверждения, синкопированные трагическим концом великого Императора, — было суждено вновь подтвердиться и развиваться также и в духовной области в настоящей реформе римского культа Цезаря Августа. Здесь мы не можем развить рассмотрения, направленные на установление тайной идеальной связи между этими двумя фигурами Рима: связи, обычно не понимаемой именно потому, что в Цезаре обычно искажённо подчёркивается только аспект диктатора и военного вождя. Это, таким образом, была бы одна из самых впечатляющих тем для рассмотрения для того, кто обладает соответствующей ментальностью и доктринальной подготовкой: именно в функции принципа Regnum появилась на свет «вечность» Римской империи. Мы говорим не о «славе», а о ссылке на идею, которая является более чем исторической — то есть возникающей из случайного и преходящего; нужно говорить о «метафизической» идее, наделённой вечной жизнью и достоинством «всегда и везде» перед основным значением цивилизации — мужественной духовностью.
Sul «regnum» e sulla spiritualità di Cesare //La Vita Italiana, октябрь 1934 г.
МОРЕПЛАВАНИЕ КАК ГЕРОИЧЕСКИЙ СИМВОЛ
Если что–то и свойственно новым молодым поколениям, то это преодоление «романтического» элемента и возвращение к эпическому. Слова, психологические и интеллектуальные ухищрения уже интересны меньше, чем действия. И основополагающим здесь является то, что в отличие от фанатизма и «спортивных» девиаций англосаксонских народов наши новые поколения склоняются к преодолению чисто материального действия, к попытке интегрировать и прояснить эту сторону посредством духовного элемента, возвращаясь — в большей или меньшей степени осознанно — к деянию, то есть к освобождению, установлению реального, а не эстетического или сентиментального контакта с великой силой предметов и стихий.
Сегодня в природе существуют две среды, наилучшим образом подходящие для освобождения и реинтеграции эпического деяния: это высокие горы и открытое море — два символа восхождения и мореплавания. Здесь борьба с трудностями и материальными опасностями непосредственно становится в тоже время процессом внутреннего преодоления посредством борьбы с элементами, принадлежащими низшей природе человека, которые должны быть укрощены и преобразованы.
