Юлиус Эвола – Империя Солнца (страница 11)

Розенберг проявлял к нам интерес, будучи знаком с нашими идеями лишь понаслышке, и из–за недоразумения с термином «языческий» полагая, что мы находимся на его стороне. Теперь же, ознакомившись с нашей истинной точкой зрения, он, кажется, демонстрирует к нам равнодушие. То, что может происходить в Германии, —это демонстрация деформаций, которые претерпевают многие идеи, способные иметь высшее значение: в них происходят изменения, в результате которых за цель принимаются чисто эмпирические и тенденциозно политические цели.

Но давайте теперь объективно рассмотрим, в чём, собственно, состоит недоразумение северного неоязычества. Мы рассмотрим этот вопрос наиболее безличным способом: мы просим прощения у тех, кто, возможно, предпочёл бы видеть, как мы используем лозунги, которые сегодня в этой связи больше используются в нашей среде, но более или менее известны всем.

Первое, что нужно установить, — это то, что выбор термина «языческий» для общего обозначения чуждых христианству мировоззрений и традиций весьма неудачен, отчего мы сами сожалеем об использовании этого выражения ранее. Действительно, слово paganus — это по своей сути пренебрежительное, если не оскорбительное слово, использовавшееся в полемике первыми христианскими апологетами. Также «язычество» не только как термин, то есть как слово, а как содержание и концепция, является полемической выдумкой и находит очень слабое соответствие в реальном дохристианском и нехристианском мире, если не принимать во внимание периодов явного упадка. Чтобы утвердить и прославить новую веру, некоторые христианские апологеты стали (зачастую систематически) искажать и обесценивать почти все предшествовавшие доктрины и традиции, которым потом было дано совокупное и пренебрежительное обозначение «язычество».

Итак, мы находимся перед следующим парадоксом: такое «язычество», никогда не существовавшее и полемически произведённое воинствующими апологетами христианства, сегодня существует в первый раз, таким образом являясь угрозой, именно из–за неоязыческих и антихристианских произведений в новой Германии.

Прежде всего: натурализм. Языческое видение жизни игнорирует всякую трансцендентность. Оно остаётся в смешении между духом и природой. Её пределом была бы мистика природных сил (старая история «Леса», противоположного «Храму») и суеверное обожествление народных энергий, вырастающих до идолов. Отсюда, в первую очередь, происходят партикуляризм и политеизм, обусловленный землёй и кровью. Во–вторых, отсутствует концепция личности и свободы, а присутствует состояние невинности, свойственной просто природным существам, в которых ещё не пробуждено никакого действительно сверхъестественного устремления. В противоположность «языческому» детерминизму и натурализму, христианство приносит мир надмирной свободы, то есть благодати и личности; «католический» идеал, то есть, этимологически, универсальный; здоровый дуализм, позволяющий подчинение природы высшему порядку, закону свыше.

Но очевидно, что для этих тенденций католицизм в итоге представляет уже «слишком много», и из–за этого они пытаются «преодолеть» его, уподобившись раку — в путанице, отклонениях и подчинении наименее интеллектуальным и наименее управляемым силам нынешнего мира. Очевидно, что перед лицом таких тенденций бесполезно ссылаться на более широкие горизонты, ибо из–за разрушительного переворота точка зрения, которая могла бы быть «сверхтрадиционной», стала попросту антитрадиционной.

L’equivoco del nuovo paganesimo //Bibliografia fascista, n. 2/1936

ДУХОВНЫЕ ОСНОВЫ ЯПОНСКОЙ ИМПЕРСКОЙ ИДЕИ

Ввиду нового союза между Италией, Германии и Японией не будет ошибкой подчеркнуть общие политические интересы, которые были тому предпосылкой: однако почти никто не намеревается перейти к области мировоззрения, духовности, традиционных принципов, чтобы в итоге увидеть, в каких точках можно было бы также констатировать некоторое совпадение. Напротив, такая задача скорее показалась бы нелепой. Япония считается во многом иным миром, который навсегда останется закрытым для нашей ментальности. Полагают, что её государство и традиция являются следствием ментальности, которую никакой мост не сможет соединить с ментальностью человека Запада. Это мнение является во многом ошибочным. Оно может быть истинным только с эмпирической точки зрения, то есть с точки зрения того, кто думает, что существует только то, что обусловлено натуралистическим, географическим, этническим и расовым в узком смысле элементом. Однако в случае «традиционной» цивилизации в высшем смысле этого слова во всём этом всегда присутствует что–то высшее, что–то потенциально универсальное, что позволяет увидеть в различиях только лишь различные выражения одного и того же содержания. Сегодня Япония является одной из ещё существующих традиционных цивилизаций. И если между японской и некоторыми западными цивилизациями существует реальное непонимание, то причина этого происходит не столько из–за расового фактора, сколько из–за того, что западные цивилизации находятся вне традиции, таким образом являясь продуктом «профанного» и антитрадиционного духа, что противопоставляет их не только восточным цивилизациям, но также всякой нормальной и высшей цивилизации нашего же западного прошлого.

Необходимо признать, что, хотя бы в формах, подходящих для иной расы и иной среды, Япония сегодня твёрдо защищает ценности, которые Запад потерял в перипетиях своей истории, и которые он в будущем развитии своих революций, нацеленных на реконструкцию, может только надеяться отвоевать. И на этой почве вполне возможно сближение. В своём открытом вызове всякой «высокоразвитой» и «современной» политической идеологии, в твёрдой приверженности трансцендентным и антисекулярным смыслам (также и в политическом и государственном порядке), верная Япония может быть своего реактивом, который поможет нам преодолеть компромиссы, наложенные необходимостью, пробудить наше духовное мужество и указать нам новые линии вершин. Именно в этой мере, которую мы не считаем бесполезной, должна иметь для нас ценность японская политическая идея, пока что знакомая нам только поверхностно.

Национально–политический идеал Японии — Ymatotamashii — кратко излагается в имперской традиции как «божественный» идеал. «Следуя приказу, поднимаешься в небеса» —говорится в Ko–gi–ki, основном тексте японской традиции, основополагающем для императоров Японии. Эти императоры не считаются человеческими существами. Они выступают в качестве единого целого с солнечной богиней Amaterasu–o–mi–kamiна основе архаической и непрерывной династически–духовной традиции: японская династия сохраняет непрерывность на протяжении более двух тысяч лет — в том числе и чисто исторически. Здесь управление и господство выступает в качестве единого целого с культом — это одновременно и ритуал, религиозный акт: слово matsurigoto значит как правительство в узком смысле, то есть мирскую власть, так и культ, «исполнение религиозных ритуалов». Эта двусмысленность наполнена смыслом, ибо отсылает нас к тому неразрывному синтезу духовного владычества и мирской власти, осуществлённых в одном человеке, который был свойственен всем первоначальным традиционным цивилизациям, включая Рим.

Таким образом, Япония является единственным современным государством, которое может игнорировать проблему примирения национальной, расовой и религиозной идеи. Здесь религия — это политика, а политика — это религия. У японской религии, синтоизма, основой является ciu–ghi, то есть абсолютная верность императору — точный эквивалент fides в гибеллинском римско–германском Средневековье и, в некоторой мере, также и в Древнем Риме. Верность государству является также религиозным долгом, потому что здесь государство является нечеловеческим созданием, а имеет божественную основу, а в его центре находится существо, которое является чем–то большим, чем человек, хотя — как предупреждают тексты — у него нет характера абсолютного Бога монотеистического типа.

Из того, что вышеописанное является единственным ориентиром для религиозности индивида, также следует, что всякая добродетель или действие той индивидуальной или коллективной жизни, которая на современном Западе считается чисто мирской реальностью, в итоге находит своё оправдание в терминах fides, трансцендентальной верности вождю — ciu–ghi. Таким образом, верность и преданность в Японии имеют значение не только в воинской и рыцарской сфере, но продолжаются и в уважении к родителям, солидарности между родственниками или друзьями, практике добродетелей, уважении законов, гармонии между супругами со справедливыми иерархическими отношениями между полами, производительности в области промышленности и экономики, работы и учёбы, формировании собственного характера, защите крови и расы. Всё это есть «верность» — и, в последней инстанции, верность императору. На этой основе всякое антиобщественное, безнравственное, преступное действие значит не нарушение абстрактной нормы, не имеющей серьёзного значения, или более или менее условного «общественного» закона, а скорее предательство, вероломство, позор, сравнимый с тем, что падает на воина, дезертирующего со своего поста или изменяющего обязательству своего мужественного договора со своим вождём. Они, таким образом, являются не «виновниками», а скорее «предателями», существами, неспособными к чести.