Yuliia Panchenko – Любовь оживает в саду под зимними вишнями (страница 3)
Губы его оказались сухими и горячими, и от этого касания в груди вдруг стало тесно. Ника задышала часто, чувствуя, как наливается тяжестью низ живота и за это возненавидела Марка еще больше. Хоть и некуда больше было.
Он двинулся неуловимо быстро и вот она у него на коленях, прижимается спиной к его груди. Пуговицы рельефно вдавливаются в позвоночник и холодят кожу, а его горячие руки неторопливо скользят по предплечьям, перемещаются на шею, опускаются к груди… Он задевает пальцами соски, от чего те сразу же твердеют. Его руки поглаживают живот, снова опускаются. Ниже. Еще ниже.
Ника, сидя безвольной куклой на коленях у офицера, задышала тяжело, часто. Марк склонился к ее уху и зашептал жарко, от чего мурашки побежали вниз по шее:
– Чувствуешь, как я хочу тебя? Конечно чувствуешь, лисичка, ведь так? Ты самая красивая из девушек, которых я встречал. А как непередаваемо вкусно ты пахнешь… Глупая, неужели думала, что я променяю тебя на то силиконовое нечто?
И он принялся целовать ее узкие плечи, шею, позвоночник.
Когда терпеть стало невмоготу, Ника обернулась и встретилась с Марком взглядом. Его светлые, зеленые глаза поглотил зрачок, от чего они казались непроницаемо черными. И Ника нырнула в их омут. С головой, с разлетающимися по округе брызгами.
Она потянулась к его губам, коснулась несмело. Лизнула. На вкус они оказались терпкими, с легкой горчинкой от табака…
Сколько времени они провели на узком кресле? Никто не считал. Было жарко, тесно, сладко. Марк так и не снял офицерского кителя и спустя время тот потерял свой парадный вид.
Спустя время, Ника, пряча глаза, отправилась в душ и заперевшись изнутри, долго не выходила.
Сперва отстраненно смотрела на себя в зеркало. Как на незнакомку, чужачку. Отражение радовало забытым давно блеском в глазах – диким, необузданным, первобытным. Так смотрят удовлетворенные мужским вниманием самки. Щеки разрумянились, губы припухли, а волосы разметались по плечам пышной волной.
Потом Ника принялась недоумевать – неужели кинулась в объятия военного по своей воле? Вспомнив, поняла – да, черт возьми, так и было – она откликалась на ласки Марка страстно, горячо. Сама бесстыдно прикасалась к нему руками, губами, жадно вздыхала терпкий мужской запах и получала от этого огромное удовольствие. Тактильное, обонятельное…
Как получилось, что отдалась первому встречному с такой горячностью, пылом? Поступок не укладывался в привычные рамки повседневности, она себя откровенно не понимала. Было ли что-то особенное в военном, или все получилось так, потому что Ника соскучилась по мужским ласкам – не знала. В тот момент не сумела отделись зерна от плевел.
Тело просто зажило отдельной от разума жизнью – возжаждало прикосновений, влажных, горячих поцелуев… И единения тесного, и движений нетерпеливых…
Стало ясно, что на этой мысли можно смело заканчивать самокопание.
Дело сделано. Качественно сделано. До звона в ушах, до подрагивающих ног, до мышечных судорог и сладкой пульсации.
Ника вздохнула облегченно, словно примиряясь с собой, а потом открыла кран с горячей водой.
Появилась распаренная, сонная, но с четким намерением прямо сейчас вернуться к родным.
– Далеко собралась, лисичка? – саркастично заломив бровь, спросил Марк.
– Домой, – в некотором недоумении, ответила Ника.
– Если бы тот ржавый стилет хотя бы оцарапал нежную шейку, лежать бы тебе тихой у ног укуренного придурка или загибаться от столбняка в районной поликлинике. Как считаешь, мы квиты? Или быть может, ты еще хоть пару часов будешь мне благодарна?
– Ну и сволочь ты, – покачала головой Ника.
– Ну, соври еще, что не понравилось, – по-чеширски улыбнулся Марк, а на щеках Ники заалел мягкий румянец.
Она осталась еще на час, а потом еще на один. Уже к утру Нику сморил тяжелый, пустой сон, а Марк, зевнув лениво, укрыл девушку, повыше натянув одеяло на плечи, и решил, что заберет ее с собой в столицу. Захочет Ника или нет – было неважно.
Слишком золотой девочкой оказалась его находка. Слишком яркой для загибающейся провинции. Просто вылитая лисичка.
– Я никуда с тобой не поеду! – в который раз повторила Ника, зло смотря на развалившегося поперек постели Марка.
Сама она вышагивала по номеру, забыв потуже запахнуть разошедшийся на груди халат.
– Разве я спрашивал? – в удивлении изогнул брови Марк. – Я поставил тебя в известность. Выезжаем через четыре часа, хочешь ты того или нет.
– Ты не понимаешь! – в отчаянии заломив руки, крикнула Ника.
– Так объясни, толком, вместо того, чтобы орать, – спокойно ответил военный.
– Я не могу уехать. Я живу не одна, – уже спокойнее отозвалась девушка и присела в одно из кресел, подтянув под себя ноги.
Марк рассмеялся. Нагло, от души. Даже головой покачал. Когда веселье поутихло, утер глаза и наконец, ответил:
– Ты в серьез предполагаешь, что твой муж, любовник, сверхактивный сосед, да черт возьми, кем бы ни был этот придурок – веская причина? Плевать мне на твоих сожителей. Если тебе нечего взять с собой, тогда сразу на вокзал, – на этом выражение его лица сделалось жестким, словно он все для себя решил.
Ника слушала его с кривой усмешкой на лице и думала о том, что причина, по которой она никуда не поедет куда более весомая, нежели какой-то там гипотетический сосед.
Повисла пауза. Тягучая, неловкая. Они смотрели друг другу в глаза и каждый ждал от другого каких-то слов, действий. Наконец, Ника отвела взгляд, потерла руками лицо и сказала:
– Ты ведь все решил, верно?
Марк кивнул. Резко, непримиримо.
Не глядя на него, Ника продолжила:
– Марк, я никуда не поеду. И не потому что мы знакомы несколько часов, не потому что ты вражеский офицер – ведь именно с такими как ты воевал мой покойный муж. Не потому что я сплю с каким-то соседом. Я не поеду с тобой, потому что дома меня ждет четырехлетняя дочка.
На ее тираду Марк отреагировал странно – моргнул, фыркнул и пробормотал что-то о глупых лисицах.
Спустя пару часов Ника открывала двери своей квартиры трясущимися руками и проклинала все на свете – военного, за то, что такой попался, а еще судьбу, за то, что свела. Предстояло объяснить дочке, что они уезжают. Вместе.
Таша разрыдалась. Утираясь бардовым платком в крупную клетку, она причитала о том, что так нельзя – везти ребенка непонятно куда и совершенно неясно с кем. Ника с подругой была совершенно согласна.
Вера восприняла новость на удивление спокойно. Кивнула и ушла собирать немногочисленные игрушки.
В считанные минуты вещи были собраны. Ника сунула в карман потрепанную фотографию мужа, стянула в узел носовой платок, где царапаясь, терлись друг об дружку серебряные украшения. Ценностей в квартире больше не осталось.
Таша уже не плакала, только изредка всхлипывала. Обняла крепко на прощание обеих и, не таясь, перекрестила.
Ника шагнула на лестницу, крепко стиснув в руке ладошку дочери, и принялась спускаться, ни разу не обернувшись. Эта квартира, дом, разгромленный город, остались в прошлом.
Столица оказалась праздной. Тут было шумно, суетно, торжественно. На каждом здании реял стяг. От двуцветной символики рябило в глазах и начинало подташнивать. Ника поначалу крутила головой, а после впилась взглядом Марку в спину и шла по его следам. Люди по городу гуляли совершенно свободно – радостные, улыбающиеся, нарядные. Страшно было подумать, что только десяток часов назад Ника с дочерью были за гранью мира, в его канализации. Невозможно представить, что через пару тысяч километров от этого города люди считают дни до зарплаты – выдачи пайка и приваривают решетки на двери машин, чтоб благополучно довезти этот паек до дома.
Глядя на парочек, прогуливающихся у фонтана, абсурдно вспоминать о том, что в родном захолустье и мужчин-то не осталось. Одни женщины бродят да одичавшие подростки, что не годились в призывники, а может, дезертировавшие, кто знает.
Бросая косые взгляды по сторонам, Ника кусала губы от досады. Так не должно быть – билось в ее мозгу, и от этой мысли хотелось выть и топать ногами. Абсурдность сравнений: нищета и роскошь, отчаяние и беззаботность, злоба и легкомыслие, все это казалось нереальным, ненастоящим, сюрреалистичным. Ника не понимала, как вообще может быть так. Но именно так все и было.
Марк привез их к элитной новостройке. Подхватил Веру на руки, от чего та вздрогнула, но не расплакалась, щелкнул кнопкой на брелоке и уверенно направился к подъезду. Ника поплелась следом.
В холле их встретил отдающий честь военный. Он вытянулся в струнку, но в глазах плескалось любопытство.
– Отставить, – отмахнулся Марк, особенно не разглядывая парня.
Ника робко улыбнулась и проследовала к лифтам.
Вера, в силу маленького возраста раньше не видела такой роскоши – фресок, лепных потолков, натертых до блеска поверхностей, поэтому крутила головой во все стороны, совершенно забыв, что находится в чужих руках.
Вообще, в пути они с Марком неплохо поладили. Он был непосредственным, часто задавал вопросы и с серьезным лицом слушал ответы, придумывал всякие игры, чтоб в дороге было веселей. Так как он сам был за рулем, а Ника с дочкой ехали на заднем сидении, то игры были словесно-интеллектуальными. Впрочем, Вере нравилось. Сама она поначалу осторожничала, куксилась, но потом растормошилась и даже сама выпытала у Марка пару «секретов» вроде возраста – офицеру оказалось тридцать семь, любимого блюда – это была жареная картошка с грибами, и прозвища, каким его кликала мама в детстве. После того, как он признался, что родительница звала его «Пельмешком», ибо в четыре года он был маленьким и толстым, Ника прыснула и встретила его изучающий взгляд в зеркале заднего вида. Марк смотрел с жадным вниманием, словно впитывал каждую ее улыбку, каждый жест. Ника смутилась, припомнив, чем они занимались прошлой ночью, и уткнулась носом в макушку дочери. В привычной для себя манере, Марк фыркнул, без труда разгадав причину ее стеснения, и улыбнулся – искренне, тепло и лучисто. Жаль, Ника не увидела этого. Прозевала.