Юлиана Ермолина – Толстушка и красавчик (страница 39)

Глава 37.

Мы живем уже два с половиной месяца с Леной. И чем дольше мы живем, тем больше я разочаровываюсь, и к своему удивлению, чаще сравниваю ее с Марусей. Первую неделю у нас был каждодневный секс. Я словно пытался найти что-то родное, что-то похожее в ней на Машу. Сам этого не понимал, не находил и огорчался. После он стал все реже. Один раз в неделю, а теперь вообще раз в две недели, и это, в лучшем случае. Что-то у нас не клеится, и что тому виной, я не понимаю.

Сегодня приезжает отец. И что поразительно, я впервые ему рад. Я соскучился!

Встретил его на вокзале и в первый раз в его жизни прокатил его на моцике. Отец улыбался в свои тридцать два зуба, хотя у него уже наверно меньше осталось. Ну да и ладно, сколько есть, все его. Главное, что он всю дорогу ехал с довольной, и со стороны, глупой улыбкой. Я сам невольно, видя эту картину, улыбался. Давно я не видел его таким счастливым. Вернее, не замечал. Не хотел замечать.

Лена приготовила нам обед. Они познакомились с отцом. Мы втроем пообедали. Отец мельком наблюдал то за мной, то за Леной. Я делал вид, что не вижу, но я все примечал. Чувствую, что он хочет поговорить. Так как квартира однушка, а отец приехал на пару дней, мы с Леной сразу договорились, что она позже уедет к себе. Сейчас она поняла, что этот момент настал. Я отвез ее домой и вернулся к отцу.

— Женя, ты как?

Давно отец не называл меня Женя. Чаще Евгений. Но почему-то сейчас это не резало слух. Быть может, я просто был рад увидеть родного человека. По сути, отец сейчас единственный родной мне человек. И сердце тут же отвечает: «И еще Маша». Встряхиваю головой, отгоняю эту мысль, возвращаюсь к отцу.

— Всё хорошо. Как видишь, работаю, учусь, — он изучает меня.

— А как на личном фронте? У вас с Леной всё серьезно?

Вот и дождался разговора. Нет желания исповедоваться отцу. Устал уже каждый день себе исповедоваться.

— Как видишь, живем вместе, всё хорошо, — отец медленно вздохнул.

— Женя, я вижу, что живете вместе, но я не вижу, что всё хорошо.

Вот как-то не вовремя он хочет в душу залезть. Не готов я к этому.

— Отец, может кофе? — он утвердительно кивнул.

Я пошел варить кофе. Стоял у плиты, и чувствовал на себе его взгляд. Походу, кофе тут не спасет. Видимо, он настроен решительно. И не свалить ведь никуда. Однушка, и я, вроде как, хозяин здесь. Я разлил кофе по чашкам и вернулся за стол.

— Как у тебя дела на работе?

Хочу сменить тему, но отец — "крепкий орешек". Его так быстро не развести.

— На работе всё по-старому. Ничего нового. Женя, а ты домой вообще собираешься?

Я поднял на него глаза. В первый раз за много лет посмотрел на него в упор. Он постарел, не сильно, но уже не такой, каким я его запомнил пять лет назад. Пять лет уже прошло, а мы так ни разу и не говорили больше про маму. Мы вообще за эти пять лет больше не разговаривали с ним.

— Нет, не собираюсь. Мне и здесь неплохо, — сам слышу, что произношу это без какого-то энтузиазма, но ничего поделать с собой не могу.

— Женя, мне кажется, тебе нужно вернуться домой. Я вижу, что тебе плохо. Я хочу быть рядом, хочу помочь тебе.

Я сделал глубокий глоток кофе, сглотнул.

— Отец, ты мне не сможешь помочь. Помочь я могу себе только сам.

Не знаю, почему у меня вырвалась эта фраза. Наверно, правда, в этот момент захотелось поделиться с кем-то. Переложить на кого-то часть своей непосильной ноши.

— Женя, мне знакома твоя боль. Я с ней тоже долгое время жил. Когда умерла твоя мама, умерла и часть меня. Большая часть меня.

Я поднял на него глаза. В первый раз он мне говорит об этом. Он смотрит на стол, взгляд в пустоту. Я вспомнил, в тот день у него такой же был взгляд. Пустой, холодный, отрешенный. Сейчас я четко ощущаю, что до сих пор эта боль живет в нем. А я ведь не догадывался об этом, не замечал. Думал о себе, что мне тяжело. А ведь и он потерял любимого человека. Человека, с которым прожил столько лет. Мне кажется, я начинаю прозревать.

— И я бы умер вместе с ней, но меня удержал ты, сынок. Ты, тот самый светлый лучик, который не дал угаснуть моему сердцу. И теперь я должен сделать тоже самое для тебя. Я не должен дать тебе угаснуть, потерять вкус к жизни. Ты еще такой молодой, у тебя столько всего хорошего впереди. Не губи свою жизнь. Я понимаю, ты пытаешься, ты цепляешь, но ты идешь по неверному пути. Любовь в жизни дается лишь один только раз. Дальше — все будет только подобие любви. Ты приспособишься! Человек — такая сволочь, ко всему привыкает. Но с нелюбимым человеком ты не испытаешь тех эмоций, чувств.

— Я не понимаю, но ты же живешь с Татьяной. Ты же счастлив, или нет?

Он улыбнулся.

— Сейчас я счастлив. И я люблю Таню, своей любовью, которой умею любить. Но эта не та любовь, что была между мной и твоей мамой. Та была самая искренняя и самая чистая любовь. Ее ни с чем не сравнить, ее ни с чем не спутать. Ты тоже сможешь кого-то еще полюбить, но эта не будет той настоящей любовью. Ты будешь жить, улыбаться, но всегда будешь ее вспоминать. У меня не было шанса вернуть твою маму, воскресить. А я бы свою жизнь отдал за нее, лишь бы только видеть, как она улыбается, как треплет тебя за волосы. Как вы обнимаетесь и хохочете с ней. Услышать бы хоть раз еще как она тебя называет «Львенок», а меня гордо «Лев». — Он тяжело вздохнул. — Ее прайд продолжает жить, а главной львицы уже нет.

Отец смахивает скупую мужскую слезу, а меня этот жест пробирает до мурашек. Они топотом пробегают и вызывают во мне волнение, трепет, заботу.

— Папа, прости, я не знал, что ты так ее любил. Я же не думал…

Он встает и обнимает меня. Я замолкаю. Одинокие слезы стекают по его и моим щекам.

— Папа. Ты меня назвал папа, — он улыбается сквозь слезы. — Я не слышал этого уже лет десять. И знаешь, сынок, это чертовски приятно, — я тоже улыбаюсь.

— Значит буду тебя теперь всегда так звать.

Мы снова улыбаемся. И эта улыбка облегчения, освобождения. Много лет мы носили этот груз, перекладывали друг на друга, а сегодня скинули, и дышать сразу стало легче.

— Еще кофе? — нужно как-то отвлечься, успокоиться.

— Давай лучше чаю, — я наливаю нам чай, и мы продолжаем нашу беседу, вытерев слезы и сделав вид, что их и не было. — Женя, любовь — это самое светлое чувство, она дает крылья, ее не нужно бояться. Нужно наоборот бежать и погружаться в нее с распростертыми объятиями.

Я улыбнулся, а я всё сделал точно наоборот. Он продолжил:

— Ведь она не повторится больше. Сколько времени уже прошло, а я вот все жалею, что мало времени провел с твоей мамой. Сейчас бы ночи не спал, чтобы ей надышаться.

Я вздохнул. Он ее любил. Сильно любил, да и сейчас продолжает любить. Представляю, сколько нужно было набраться сил, чтобы снова довериться новому человеку. Какой же я был глупец. Я думал, он предал маму, а он просто пытался выжить среди этой боли и тьмы потери. Как я сейчас выживаю. Только он сильнее меня в тысячу раз. Он нашел выход. А я просто сбежал, спрятался. Это открытие шокировало меня. Мог ли я еще вчера предполагать, что мы можем вот так с папой сидеть и болтать. Просто болтать по-мужски. И ведь оказалось, не так сложно сделать друг другу шаг навстречу. Я задумался, отчего я все время бежал? От чего скрывался? От самых родных людей? От людей, которые просто хотят помочь мне, просто быть рядом.

Маша?! А она ведь тоже мне родной и близкий человек. Как она там? Только сейчас я впервые задумался, а как же она там без меня? Как она всё это пережила? Ведь и ее также обманули, как и меня. Я погрузился в транс, застыл. Осознание и прозрение накрыли мощной волной. Я понял, что всё это время жил в воздушном шарике, и он сейчас с грохотом лопнул. Я создал вокруг себя жизнь, но настоящая жизнь проходила мимо меня. Хочется сейчас броситься к Марусе, обнимать ее и кричать: «Моя. Никому не отдам. Прости. Укрою, спрячу от всех, уберегу». Но моя ли она теперь? Сколько времени прошло. Сколько времени в жизни я просрал. Просто тупо просрал, прячась от невидимых проблем в Ярославле. И осознание этого просто давило, «сносило башню». Захотелось кричать, орать во весь голос. Неожиданно, папа выдернул меня из транса:

— Женя, не закрывайся от нас. Мы хотим тебе помочь. Мы хотим быть рядом. Ты все время отстраняешься от нас, всё время переживаешь всё один, внутри себя. А я ведь рядом. Я могу разделить с тобой твою боль. Ведь я тоже прошел через нее. Я научился жить с ней, но у меня не было выбора. У тебя он, слава богу, есть.

Я поднял на него глаза. У меня есть выбор. Он прав. Я могу продолжать жить в воздушном пузыре, или я могу попытаться всё вернуть, исправить. Теперь я четко вижу две тропинки, и я знаю по какой из них мне идти.

— Спасибо, папа! Вот сейчас ты действительно мне помог, — он улыбнулся, положил руку мне на плечо.

— Я рад сын. Ты всегда помни, что я есть у тебя, и Таня тоже. Она тоже любит тебя, несмотря на твою «ершистость». Она любит и переживает за тебя.

— Теперь я это понимаю, пап, — я положил свою руку на его руку.

Дальше было продолжительное совместное чаепитие до ночи. Мы разговаривали обо всем на свете. К Марусе и Лене больше не возвращались, но я уже и без этих разговоров сделал выводы. Понял, что хотел мне донести отец. Вернее не отец, а папа. Я же обещал ему.