Юлиан Ворон – Дело о мертвой балерине (страница 2)

– Что ж, госпожа Нечаева, – он вернулся к столу и сел напротив неё. – Тогда рассказывайте. Рассказывайте всё. Начиная с вашей сегодняшней ссоры. И не упускайте ни одной мелочи. Дьявол, как известно, кроется именно в них.

Глава 2. Мёртвая прима

К Мариинскому театру Воронов подъехал на лихаче, когда промозглый рассвет едва начал процеживаться сквозь свинцовую пелену облаков. Величественное здание, ещё час назад рукоплескавшее таланту, теперь казалось оцепеневшим, притихшим мавзолеем. У служебного входа, куда велел подъехать сыщик, маячили две фигуры в форменных шинелях – городовые, переминавшиеся с ноги на ногу и зябко кутавшиеся в воротники. Рядом дымил папиросой человек в статском, чьё лицо было Воронову отлично знакомо.

– А, Родион Ильич! Какими судьбами? – Околоточный надзиратель Крапивин выпустил клуб дыма и смерил Воронова насмешливым взглядом. – Решили приобщиться к высокому искусству? Поздновато, голубчик. Представление окончено. И финал, доложу я вам, трагический.

Крапивин был мужчиной грузным, с красным, обветренным лицом и хитрыми глазками-буравчиками. Он недолюбливал бывших гвардейцев, считая их бесполезными щеголями, а уж гвардейцев, сунувших нос в сыскное дело, – и подавно.

– Слышал о вашем горе, Семён Петрович, – спокойно ответил Воронов, машинально протягивая визитную карточку. – Сочувствую. Я по просьбе госпожи Нечаевой. Она изволила нанять меня для защиты её интересов.

Надзиратель хмыкнул, вертя в пухлых пальцах картонный прямоугольник.

– Интересов, значит? Ну-ну. Это вы, господа частники, мастера на выдумки. Интересы, алиби… Мы, люди простые, казённые, оперируем фактами. А факты, Родион Ильич, вещь упрямая. Прошу.

Он провёл Воронова внутрь. Закулисье, ещё недавно кишевшее артистами и рабочими сцены, теперь было гулким и пустынным. Пахло всё той же вездесущей пылью, а ещё чем-то кислым и тревожным – запахом пролитого валерианового спирта. В коридоре, ведущем к гримёрным, сидел на стуле бледный, как полотно, балетмейстер Жуковский, а рядом с ним суетился околоточный врач – маленький человечек в пенсне, от которого несло карболкой.

– Туда, – кивнул Крапивин на приоткрытую дверь, у которой застыл ещё один городовой.

Воронов вошёл.

Гримёрная Ланской была крошечной, но обставленной с вызывающей роскошью. Стены обиты розовым штофом, на полу – персидский ковёр. В воздухе стоял удушливый, приторно-сладкий аромат цветов и духов, смешанный с едва уловимой, но оттого ещё более жуткой нотой горького миндаля.

Сама Элизавета Ланская сидела в кресле перед зеркалом. Голова её была откинута на спинку, глаза полуприкрыты, а на бледном лице застыло выражение крайнего удивления, словно она увидела нечто невероятное. На ней всё ещё был лёгкий сценический пеньюар, расшитый жемчугом. Одна рука безвольно свисала с подлокотника, другая так и застыла на туалетном столике, рядом с опрокинутым хрустальным флаконом.

Картина была театральной, почти фальшивой в своей безупречной трагичности.

– Отравление, – констатировал Крапивин, оставшись на пороге, словно боялся осквернить место преступления своим присутствием. – Наш лекарь говорит – цианистый калий. Мгновенная смерть. Как раз после спектакля изволила подушиться. Видать, яд был во флаконе.

Воронов, не говоря ни слова, подошёл ближе. Он не смотрел на мёртвую приму. Его взгляд скользил по деталям. Разбросанные по столу баночки с гримом, пуховки, гребни. Десятки поздравительных карточек, небрежно засунутых за раму зеркала. Среди дорогих визиток и бархатных открыток с золотым тиснением выделялась одна, совсем иного толка. Дешёвая картонная карточка в новомодном стиле модерн с изящным, но странным для гримёрной примы рисунком – извивающейся в пламени саламандрой. Подпись была неразборчивой, сделанной торопливым студенческим почерком.

Воронов на мгновение задержал на ней взгляд, отметив про себя это стилистическое несоответствие, словно весточку из совершенно другого мира. На полу у кресла валялась сорванная, видимо, в последней агонии, нитка жемчуга.

– Кто её обнаружил? – спросил Воронов, не оборачиваясь.

– Костюмерша. Девка молоденькая. Пришла за платьем, а дверь заперта изнутри. Подняли шум, позвали монтировщика. Дверь взломали, а тут… вот-с.

– Заперта изнутри? – Воронов медленно обернулся. – Любопытно. Значит, самоубийство?

Крапивин презрительно фыркнул.

– Да будет вам, Родион Ильич! Самоубийство? В вечер своего триумфа? Вся в подарках и цветах? Женщины, конечно, создания непостоянные, но не до такой же степени.

Крапивин усмехнулся.

– Ключ в замке был с той стороны. Видать, заперлась, чтобы переодеться, принялась за духи, тут её и настигло. А убийца подменил флакон заранее. Вот только кто?

– И у вас уже есть соображения, кто этот «убийца»? – в голосе Воронова прозвучала лёгкая ирония.

– Соображения имеются, – значительно кивнул Крапивин. – У нас тут ссора была намедни. На репетиции. Госпожа Нечаева, ваша клиентка, устроила покойной форменный скандал. Кричала, что та украла у неё партию, что она её со свету сживёт. Свидетелей – весь кордебалет. Гримёрная её, к слову, соседняя. Пройти, подменить флакон – пара пустяков. Мотив, как на ладони. Возможность – тоже. Что ещё требуется для обвинения?

Воронов снова повернулся к столику. Он осторожно, кончиком носового платка, взял одну из поздравительных карточек. Каллиграфический почерк, витиеватый росчерк. «Моей несравненной богине. Навеки твой. К.».

– А как насчёт этого? – он кивнул на карточку. – Князь Кирилл Владимирович был здесь сегодня?

Лицо Крапивина мгновенно стало каменным и непроницаемым.

– Это к делу не относится, – отрезал он. – Его высочество покинул театр сразу после спектакля, что подтверждено его кучером и адъютантом. У него железное алиби.

«Которое ему состряпает половина Департамента полиции», – мысленно закончил Воронов.

Он опустил взгляд на пол. Кроме рассыпанного жемчуга, его внимание привлекло ещё кое-что. У ножки туалетного столика, почти в тени, лежал крохотный, едва заметный предмет. Небрежно брошенная, скомканная бумажка. Похожая на обрывок дешёвой папиросной гильзы. Совершенно неуместная вещь в этом царстве шёлка, духов и бархата.

Наклонившись, словно для того, чтобы лучше рассмотреть жемчуг, он незаметным, отточенным движением накрыл бумажку носком своего сапога и, выпрямляясь, подцепил её. Мгновение – и улика, не замеченная полицией, уже лежала у него в кармане жилета.

– Что ж, Семён Петрович, картина действительно ясная, – сказал он, выпрямляясь. – Настолько ясная, что становится подозрительной. С вашего позволения, я бы хотел обменяться парой слов с господином балетмейстером.

Крапивин пожал плечами.

– Валяйте. Только недолго. Мне протокол составлять надобно, а не светские беседы вести.

Выходя из гримёрной, Воронов в последний раз бросил взгляд на мёртвую приму. Она так и сидела перед зеркалом, гордо откинув голову. Великая актриса, даже в смерти игравшая свою последнюю, самую страшную роль. И что-то подсказывало Воронову, что зрителей в этом спектакле было куда больше, чем казалось на первый взгляд.

Глава 3. Ложе бенуара

Кабинет балетмейстера Арсения Жуковского был полной противоположностью гримёрной покойной примы. Здесь царил педантичный, почти аптекарский порядок. Ноты, разложенные аккуратными стопками на конторке красного дерева, афиши в строгих рамах на стенах, и ни единой пылинки на бюсте Петипа2[1], взиравшего на мир с мраморным неодобрением. Сам хозяин кабинета, маленький, сухонький человечек с жидкими усиками и вечно бегающими глазами, казался не дирижёром страстей на сцене, а скромным письмоводителем из какой-нибудь канцелярии.

Он сидел напротив Воронова, нервно теребя манжеты, и от него тонко пахло лавандой и страхом.

– Ужасно, ужасно, – бормотал он, в десятый раз промокая платком идеально сухой лоб. – Такая трагедия для русского балета! Элизавета… она была гений! Неповторимый гений!

– Гении редко умирают своей смертью, господин Жуковский, – заметил Воронов, спокойно разглядывая собеседника. – Мне бы хотелось прояснить несколько деталей касательно вашей вчерашней репетиции. Мне сообщили, что между госпожой Ланской и госпожой Нечаевой произошёл весьма неприятный конфуз.

Жуковский вздрогнул, словно его укололи иглой.

– Ах, это! Пустое, уверяю вас! Творческие натуры, вы же понимаете… Эмоции, нервы! Лиза была недовольна темпом, Анна сочла это личным выпадом… Обыкновенная ссора двух… э-э… темпераментных артисток. Не придавайте этому значения.

– И всё же, – не отступал Воронов, – говорят, прозвучали угрозы. Госпожа Нечаева обещала «сжить со свету» вашу приму.

– Слова, слова! – балетмейстер испуганно замахал руками. – На сцене чего только не услышишь! Если бы мы арестовывали за каждую клятву, произнесённую в сердцах, то вся труппа сидела бы в Крестах! Анна была вне себя, но она не способна… Нет-нет, это абсурд!

Говорить он, очевидно, не желал. Для него, как для хранителя храма искусства, любая грязь должна была быть немедленно заметена под ковёр. А смерть примы от руки её же соперницы – это такая грязь, которую не скрыть никаким бархатом.

– Хорошо, оставим это, – Воронов скользил взглядом по стенам. – Скажите, князь Кирилл Владимирович часто удостаивал театр своим присутствием?