Юлиан Семенов – Поединок. Выпуск 2 (страница 85)

Все идет как нельзя лучше: пробыв три дня в столице, он стоит теперь в вагоне поезда, который унесет его в глушь, в самую дремучую дичь, где он затеряется, исчезнет, растворится, излечится от страха.

Поезд трогается, и Саблукову хочется закричать от звериной радости свободы. Он ковыряется в своем чемодане, когда проводник собирает билеты, — можно надеяться, что старик не обратил на него внимания и, в случае чего, не сможет описать его. А вскоре Саблуков уже зарывается в чистые ломкие простыни, отворачивается к стене и имитирует усталый храп командированного. Латыш сидит внизу, под ним, рассказывает о своей девушке, о невесте. Рассказывает тридцатилетнему бородатому человеку с неприятно-пронзительными маленькими глазками. Вот таких глаз боится Саблуков — запоминающих, цепких. «Сволочь», — решает про себя Саблуков и на всякий случай плотнее натягивает на голову простыню. Латыш медленно и красиво говорит о девушке, о невесте, вот расписаться решили, да надо же — срочная командировка, третий раз свадьба откладывается. «Мне бы ваши заботы, — думает Саблуков, — мне бы ваши заботы, проклятые!» Потом он все-таки засыпает. Сон его, расслабляющий и истеричный, прерывается короткими паузами пугающей яви, и только когда он снова слышит голоса латыша и бородатого, позволяет себе перевести дыхание. К утру он все знает о своих спутниках. Латыш уже пригласил бородатого на свадьбу. За десять минут до остановки в Рузаевке Саблуков неожиданно «просыпается», закуривает, кашляя, гремит застежками чемодана и выскакивает на платформу, как только поезд останавливается.

Он знает: он прошел незамеченным в этом маршруте, и он доволен, как лиса. Он детально помнит дальнейший маршрут — сейчас ему надо идти на автобусную станцию, чтобы добраться до Саранска: если кто-то и ждет его с поезда, он обманет их.

В это же самое время капитан Демидов держит в руках ориентировку из управления. Неделю назад из колонии бежал опасный преступник Саблуков. В Невинномысске он стрелял в женщину, тяжело ее ранил. За Саблуковым числится ряд грабежей, разбойных нападений. Описание преступника: год рождения 1942-й, рост метр семьдесят шесть, телосложение атлетическое, цвет волос русый, глаза серые, навыкате, нос короткий, прямой, губы узкие, бледные, растительность на лице слабая. Особых примет не имеет. Предлагается принять все меры к задержанию преступника, который, по всей вероятности, будет стараться скрыться в глухих районах страны. Преступник вооружен.

Демидов откладывает ориентировку. Представляет себе преступника. Вот он, Саблуков. Демидов, конечно, не надеется на встречу, но чем черт не шутит.

Начинался рабочий день: доклады, звонки, посетители. На столе лежат материалы к квартальному и годовому отчетам — работа номер один. Посетители — тоже работа номер один. И отчет бригады, проведшей рейд по борьбе с самогоноварением, — тоже. Все — номер один. Такая работа. Чуть подрагивают от нетерпения руки. Хочется сделать все сразу.

Вспоминается вчерашний разговор с дочерью. Они ехали на грузовой машине, и Оля спросила:

— Папка, а где маленькая машина?

— На ремонте, а что?

— Да эта все скокает и скокает...

Да, эта «скокает». Что же делать, если «газик» в ремонте, а весь райотдел — это семнадцать человек вместе с капитаном, а район — это пятнадцать тысяч народу. Ничего, капитан, жизнь прекрасна. Он вернулся вчера домой часов в одиннадцать и, не зная что делать со своей мужской свободой, выполол сорняки в садике, починил две бочки, помог соседу поставить забор и засолил лещей с позавчерашней рыбалки.

Да, завтра пленум, и надо закончить отчет.

Читатель, хотите увидеть начальника РО, капитана Демидова Владимира Петровича, Володю, таким, каким увидел его я? Был вечер, была прекрасная сельская тишина. Я открыл калитку, под ноги тотчас подкатился лисенок, залаявший по-собачьи. Я поднялся по широкой деревянной лестнице на второй этаж, походил по комнатам — ни души. Кнопка заискивающе смотрела в глаза и выпрашивала: да погладь же меня! Я нагнулся, почесал ей брюшко и когда поднял голову, надо мной стоял парень в шерстяном тренировочном костюме — вылитый метатель молота, большой, здоровый, румяный, с короткой спортивной стрижкой, серыми добрыми глазами и очень похожий на мальчишку со стадиона. Я даже растерялся — я-то знал, что ему тридцать пять и что он капитан и начальник райотдела. В чуть растягиваемых окончаниях слов и предложениях, часто построенных как вопросительные, угадывался мордовский акцент, в варианте Демидова делающий речь музыкальной и неспешной.

Как он стал милиционером? Да обычно, как многие: после армии пошел в среднюю специальную школу милиции. После работал. Сейчас вот заканчивает высшую школу милиции.

Трудно ли? Да как? Летом и зимой — хорошо: машина, сани; весной и осенью хуже: грязь. Он же деревенский, привык тут ко всему, прирос, всех знает, его все знают.

Много ли серьезных преступлений, случается? Так пусть ему назовут преступление несерьезное, и он ответит на этот ваш праздный вопрос.

2. Рузаевка — Саранск

Что знал Саблуков о Рузаевке? Железнодорожная крупная станция неподалеку от столицы Мордовии. Знал он такие. Запах мокрого угля, серое небо над приземистыми мрачными пакгаузами. Тусклое серебро рельсов, редкие спешащие, озабоченные и угрюмые, железнодорожники. Здесь можно бродить часами, и никто тебя не заметит, особенно если ты в мятом пиджаке и дешевых брюках.

Это устраивало Саблукова, устраивала и ожидаемая толпа автобусной станции, где энергичные сельские жители с горбами мешков берут приступом занесенную грязью машину. Все это помнил Саблуков по своему далекому знобкому детству, когда постигал он науку карманных привокзальных краж.

Но вот Саблуков выходит к автобусной станции, и самый внешний вид ее неприятно бьет по глазам. Свободное стеклянное здание, умытое, кокетничающее. «Образовались, — проносится в голове, — стекляшек понастроили, паразиты». И все-таки он знает — за пять минут до отхода автобуса образуется толпа, и тогда-то он втиснется в нее, сунет кассирше скомканные деньги, а лицо спрячет за чью-нибудь широкую спину. Но сейчас надо уходить, чтобы не примелькаться.

Саблуков фланирует по Рузаевке, официально уже ставшей городом, но еще не простившейся с деревенскими деревянными уличками, просеченными двухэтажными универмагами и просторными каменными башнями. Ожидал встретить телогрейки, мешочников, а на вокзальной площади продают зарубежные журналы и моды следующего сезона. «Дальше, — шепчет Саблуков, — дальше...»

Чего надо было той бабе? Приключения, ласки? Но тогда почему же она отбивалась от него, когда он приблизился к ней... «Позвольте, я думала, вам просто негде остановиться....» — «Ты думала... брось притворяться!» — «Слушайте, я позову милиционера!» — «Я тебе позову, сука!» А рука уже нырнула за оружием, и эти ее глаза, распахнутые больше от недоумения, чем от страха. И палец нажимает на гашетку, а когда женщина лежит на полу, заливаясь кровью, лихорадочные руки шарят по комоду — всей-то добычи двенадцать рублей сорок одна копейка. Ушло три патрона, прибавился новый след. Больше в Невинномысске не появишься, и небось твои портреты уже гуляют по всей стране, и дома засада, и по дружкам засады, везде одна сплошная черная засада, и парни будут стрелять, потому что знают — он вооружен, а парни пошли суровые, промашки не дадут.

Ну, дудки, этого адреса вы не знаете, и не узнать вам его никогда!

До Саранска доехали быстро, он даже не успел подремать. Саранск Саблукову не понравился еще больше, чем Рузаевка: чистые, просторные улицы, нарядные люди, среди которых он выглядел измятым, подозрительным алкоголиком. Бутылку портвейна он выпил в подъезде, прямо из горлышка, чтобы хоть немного залить подступающую волнами злость. Побродив по закоулкам города, вернулся на автовокзал и взял билет до Кемли. Сидел на лавке мрачный, чуть опьяневший, упершись глазами в раскрытую газету.

Если бы Саблуков знал, что через девять часов выстрелы разорвут сонную утреннюю тишь, он, вероятно, поспешил бы убраться отсюда. А впрочем, куда? Тот адрес, который он повторяет про себя, последняя его надежда на жизнь...

И уж совсем не могло прийти ему в голову, что,вот сейчас и не так далеко отсюда, тот человек, который заслонит собою от людей его оружие, капитан РО Володя Демидов, лежит под перевернутой машиной, и молоденький шофер плаксиво спрашивает: «Вы живы, а? Вы живы?»

Этот шофер, мальчишка, дурачок, несмышленый, испугался шаткого мостика, который давно надо было починить. Он рванул машину вправо, на какое-то мгновение услышал холостой жуткий бег колеса, покрылся холодным потом ожидания смерти, а через секунду машина перевернулась и полетела с обрыва. Шофер ничего не успел подумать о доме и о себе, в девятнадцать лет никак не мог поверить в близкую смерть. Он просто закрыл глаза и втянул голову в плечи, а колени подтянул к груди, словно пытаясь стать неродившимся еще, надежно оберегаемым мамой-мамочкой. За секунду-другую до того, как машина перевернулась и ударилась о дно оврага, капитан вышвырнул его вон, и он отделался двумя царапинами. А потом он стоял над машиной и плаксиво спрашивал: «Вы живы, а? Вы живы?» Капитан был жив. Он боялся пошевелить торсом, зажатым сиденьем и вмятой дверью. Пошевелил пальцами рук, ног, напрягся. Болела голова, ныло колено, из-за уха капала кровь.