Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 89)

Теперь мы поворачиваемся все сразу через правое плечо и видим около угла барака капо дядю Петю. Он стоит, поигрывая хлыстом, и внимательно смотрит на Колю. Тот словно не замечает его.

– Бегом марш! – орет бригадир.

Мы срываемся с места. Коля бежит рядом с нами. Вот он, наконец, «видит» дядю Петю, вытягивается по струнке и весело рапортует:

– Гоняю молодцев, дядя Петя!

Тот молчит. Когда мы все поравнялись с ним, он хлещет Колю нагайкой по шее, грозит ему кулаком и лениво уходит.

Коля – красный от злости. Он шепчет ругательства и тяжело сопит. Ноздри у него раздуваются, а под кожей щек перекатываются тугие желваки.

Он уводит нас в другой конец лагеря, прячет за бараком, и повторяется прежняя процедура. Мы маршируем на месте, а он продолжает разговор с остальными товарищами как ни в чем не бывало.

Потом он объясняет каждому:

– Полагается за день разносить четыре пары сапог для офицеров и три – для солдат. Вы будете разнашивать всего четыре пары вместо семи. Остальные просто наденете и пошаркаете об асфальт. Только посильнее, чтобы не придирались. Заметят – сегодня же в крематорий. Если продашь – завтра будешь в крематории. Об этом позаботятся. Понял?

– Понял.

– Согласен.

– Еще бы.

– Завалишься – бери все на себя.

– Конечно.

– Мютцен аб! – дурным голосом орет Коля. – Шапки долой!

И – бежит к эсэсовцу, который идет мимо нас.

– Герр блокфюрер, докладывает номер 18519…

Блокфюрер машет рукой и проходит дальше, ни на кого не глядя.

Коля весело смотрит ему вдогонку и говорит нам:

– У него триппер, ему сейчас не до нас.

Мы смеемся. Спрашиваем – откуда известно…

– Узун-кулак, длинное ухо, или восточный телеграф старого каракалпака Узуна Бухеева, – улыбается Коля, – мы, ребята, всё знаем.

– Ты кто по профессии? – спрашиваю Колю.

– Танкист. До войны – шофер.

– Ильфа и Петрова наизусть знаешь?

– Нет. У нас один старичок есть, профессор, так он лекции по литературе проводит.

Старика-профессора зовут Валерий Петрович. У него туберкулез, и стоило многих усилий снять его с тяжелой работы и устроить на одну из самых хороших лагерных должностей – ассенизатором. По вечерам Валерий Петрович читает лекции по литературе. Сегодняшняя тема – поэзия тридцатых годов. Я опоздал к началу. Протиснулся поближе к столу. Валерий Петрович говорил, кашляя и глубоко затягиваясь дорогой английской сигаретой:

– Мандельштам как никто хотел понять и упорядочить окружающий мир. В его поэзии действуют центростремительные силы. Тишину он сравнивал с прялкой. Этим он разгадывал иррациональнее понятие. Его можно было потрогать руками, оно превратилось в знакомый всем предмет – в прялку. Товарищи, кто из вас помнит Гомера? Такие вещи надо помнить, их надо прочесть в десять лет, чтобы в пятнадцать перечитывать, а в тридцать знать наизусть. Ну так кто? Стыдно, товарищи, стыдно. Неужели никто не помнит? Все-таки, я глубоко убежден: чтобы любить Мандельштама, надо хорошо знать Гомера. Так вот:

Ну а в комнате белой Как прялка стоит тишина, Пахнет уксусом, краской И кислым вином из подвала, Помнишь, в греческом доме Любимая всеми жена, Не Елена – другая, Как долго она вышивала…

Как видите, здесь всё – вещи, вещи и снова вещи нашего с вами каждодневного обихода: уксус, краска, кислое вино из подвала… Мандельштам размышлял над такими понятиями, как Россия, как наш век. Он конкретизировал и эти космические понятия, и снова – через знакомые всем предметы.

Чудовищно, как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело.

Или же:

Мне на плечи бросается век-волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку – в рукав Жаркой шубы сибирских степей… …течет Енисей И сосна до звезды достает, Человек я, не волк я по крови своей, И меня только равный убьет…

Кто-то негромко говорит:

– Ну да… А нас-то здесь? Стреляют, жгут, вешают. Кто – волки, что ль? Конечно, псы, а не люди…

– Ну, это, простите, милый мой, чушь! Нонсенс! Нехорошо так говорить. Я позволю себе опять-таки обратиться к Мандельштаму.

Не мучнистой бабочкою белой В землю я заемный прах верну, Я хочу, чтоб мыслящее тело Обратилось в улицу, в страну, Позвоночное, обугленное тело, Сознающее свою длину!

– А вы, милейшие, говорите… Повесить, расстрелять… сжечь – совсем не значит еще убить. «Мыслящее тело обратилось в улицу, страну»! Очень может быть, что нашими именами люди будут называть улицы.

Коля Лучников мечтательно улыбнулся:

– Черт, прогуляться б после войны по улице имени меня!

Перед отбоем я подхожу к Валерию Петровичу.

– Скажите, пожалуйста, – спрашиваю старика, – а Маяковского вы, по-видимому, не любите?

Валерий Петрович изумленно смотрит на меня и сердито отвечает:

– Болваны противопоставляют поэту поэта. Люди, слагающие честные стихи, – прекрасны, вне зависимости от избранной ими формы. Я обожаю Маяковского. И спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Не сердитесь, пожалуйста…