Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 162)
– Вы кто?
– Человек.
– Да это я вижу. А что, мне нельзя здесь?
– Что ты, спи себе.
– Время-то сколько?
– Пять.
– Значит, выспалась.
Степан смотрел на нее. Была она молода, лицо худенькое и очень усталое, глаза хорошие – голубые, как это утро. Старенькое платьице облегало стройную фигурку.
– Ты чего не дома спишь?
– Я ж за городом живу, в Балашихе. Опоздала на поезд, ну и пришлось здесь…
– А на вокзале что ж?
Она засмеялась, и это испортило ее лицо:
– Так здесь спокойней спать-то.
– Идем ко мне досыпать?
Она устало и безразлично согласилась. Шли рядом – она в стареньком, но милом платьице – хрупкая и стройная, и он – здоровый, массивный, в модном светлом костюме. Внешне – контрастно. А если внимательно вглядеться в них, то можно было увидать внутреннее какое-то сходство. И он – давно небритый, с заплывшими глазами, и она – маленькая и грустная – были частью чего-то одного, большого и гнетущего. Степан обнял ее за шею – как маленького ребенка, и они медленно шли наверх, к Арбату. То ли сказывалась усталость последних дней, то ли он чувствовал в ней такое же задерганное и усталое существо, как и он сам, но Степан совсем не думал о ней как о женщине.
Взяли какое-то шальное такси и поехали к нему домой. В комнате у Степана было не прибрано – кровать он не убирал дней пять, на столе и шкафах гуталинным слоем лежала пыль. Она мягким женским чутьем поняла все – и что он одинок, и что очень устал, и вообще ему плохо. Присела на маленький столик, оставшийся еще от Степановых детских атрибутов, и ласково посмотрела на него.
– Что смотришь?
– Да так…
– Выпить хочешь?
– Ага.
Степан сходил на кухню и принес бутылку какой-то дагвиновской дряни.
– Знаешь, у меня только закусить нечего.
– Ничего.
Выпили из любимых его чашечек – хитрые японки щурили азиатско-умные глаза и обмахивались веерами, но – судя по рисунку – им не было жарко.
В комнате было сумрачно, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, вили на ковре рисунок – по-импрессионистски яркий… Степан, выпив вина, опьянел – до этого было слишком много принято. Она поняла и сказала:
– Может, хватит тебе?
– Глупая. Спать хочешь?
– Что, надо?
Он закрыл глаза и кивнул.
– Ты спишь?
– Нет.
Она поднялась на локте, вглядываясь в его лицо.
– Ты думаешь, я всегда такая?
– Давай спать…
Она повернулась спиной к нему и, спрятав голову под подушку, заплакала.
– Ты что?
– Да отойди.
– Куда отойти?
– К черту, – зло и тихо сказала она и повернула к нему заплаканное лицо. – Думаешь, шлюху подобрал? Ведь вижу я, плохо тебе… как и мне… ну и пошла с тобой, думаешь я со всеми так… Эх, ты…
Говорила и глотала горошины-слезы.
Степан взял ее голову в руки и стал целовать глаза. Потом положил себе на грудь и начал гладить лохматую, кудрявую беспутно-добрую головенку.
– Спи, глупышка, а если обидел – прости…
Так говорил он простые слова, которых так недостает в жизни…
Она уснула у него на груди, согретая простотой человеческой ласки.
А Степан не мог спать. Вот – еще одна трагедия человеческая, а сколько их…
На ковре играли безалаберно веселые и яркие лучи солнца.
4
Двор дома был большой и серый. Маленькие деревья, посаженные год назад, тоже казались серыми, из-за того, что листья их были покрыты сухой пылью. На скамейке около фонтана, из которого никогда не била вода, сидел Леша Панков и пускал в воздух кольца дыма. Увидев Степана, он поднялся и пошел навстречу:
– Здорово, Степан!
– Привет. Все пишешь?
– А как же!
– О чем?
– О счастье.
– Дак счастья нет… Ладно, будь здоров…
– Подожди, разговор есть.
– Я занят.
Степан поднялся на пятый этаж, открыл дверь. В большой квартире тихо, сумрачно. На столике у телефона лежало письмо. Степан включил свет, взял конверт. На сложенном угольником конверте чужим, неровным почерком был напитан адрес Степана и обратный – п/я 98…
Степан тяжело опустился на стул, сглотнул комок.
Страшным почерком отец писал о том, что он находится сейчас на пересыльном пункте в Ярославле, что в Москве у него парализовались ноги, но в общем все хорошо и волноваться не следует.
Степан прочел письмо и закрыл глаза рукой.
Ночью Степан собрал для отца вещи (когда Грилля арестовали, он был в легоньком пыльнике, без джемпера, в и легоньких туфлях), а наутро поехал на вокзал.
В вагоне было пусто, он притулился головой к стеклу и уснул.
Когда Степан открыл глаза, за стеклом моросил дождь, леса стояли понурые и озябшие.
В Ярославле, на вокзальной площади, среди шума и криков, Степан подошел к стоянке машин:
– Кто до пересылки едет?