Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 15)
– Вы знаете мое отношение к этому истерику, Сомов, но как я смогу помочь вам?
– Очень просто. В какое время вы его колете?
– Четыре раза в день.
– Вечером? Ночью? Утром?
Доктор посмотрел на часы.
– Черт возьми, сколько сейчас по вашим? Эти стоят.
– Сейчас три.
– Он просыпается в пять утра. В пять я его колю, и он начинает работать.
– Ясно. Так вот, вместо наркотика вы ему вкатите снотворное. И все. Только окно перед уходом отворите – то, что во двор выходит.
– Сомов, вы верите в сны?
– Верю.
– Мне снилось, будто черные быки наперегонки по полю гоняют, а поле выложено Врубелем – демоны лежат, руки по-бабьи запрокинули, а лица их все мелком крест-накрест перечеркнуты. К чему это, а?
– В бридж сегодня не играйте, просадите все.
– Когда вы хотите все это делать?
– Сегодня…
Та же ночь, только звезды ярче блещут – дело идет к утру. На приступке домика Унгерна дремлет казак. Он вытягивается по стойке «смирно», когда из дома выходит доктор с маленьким чемоданчиком под мышкой. Провожает доктора глазами, пока тот не скрывается в темноте. Снова садится, тяжело борется с дремотой.
Прокричал петух, второй, третий. Пролаяли собаки, и снова тихо.
К заборчику, окружающему внутренний двор дома Унгерна, подкрадывались две тени.
Это Сомов и Мунго. Сомов перемахивает через забор и ждет мгновение. Потом быстро подходит к окну, бесшумно подтягивается на руках, залезает в комнату.
Унгерн во сне говорит какие-то жаркие, быстрые слова. Сомов осторожно подходит к его одежде, быстро ощупывает карманы, достает связку ключей, подходит к сейфу, отпирает его, достает бумаги, карты, документы. Отходит к столу, на который падает белый лунный свет, открывает папку с грифом «Святая святых», и чуть ниже – «План кампании». В папке – карты с направлением главного удара. И Сомов быстро перерисовывает план. Листает дальше.
На белом листе бумаги донесение:
Сомов чуть слышно ругается, захлопывает папку, открывает следующую. Там письмо, отстуканное на машинке:
Сомов изумленно прочитывает документ еще раз. Потом прячет все это в сейф, подходит к окну. Видит, как казак, только что дремавший, сейчас, позевывая, прохаживается по двору взад-вперед. Сомов замер у окна, спрятавшись за занавеску. Ждет.
По-прежнему бредит во сне Унгерн – то шепчет что-то, то жалобно стонет, то закричит вдруг.
Сомов ждет, пока казак отходит в ту сторону, где притаился Мунго, появляется в лунном пролете окна и делает Мунго знак.
Казак поворачивается, чтобы отойти, но в то же мгновение Мунго каким-то акробатическим кошачьим движением перемахивает через забор, и казак плюхается лицом вниз, даже слова не вымолвив.
В те дни в Москве, в Российском телеграфном агентстве – РОСТА, – не спали до утра. В Кремле Ленин несколько раз принимал делегацию красной Монголии. Советники Чичерина в Наркоминделе самым тщательным образом выверяли текст коммюнике: опубликование такого коммюнике в газетах, естественно, вызвало бы взрыв во всей мировой империалистической и эмигрантской белой прессе.
Впервые два руководителя великой и малой страны сидели за столом переговоров, как равный с равным, как братья в великой борьбе за дело освобождения угнетенных. И в Наркоминделе, и в РОСТА, и в Реввоенсовете республики понимали, что опубликование этого сообщения будет как гром среди ясного неба для всех, кто исповедовал право силы.
В эти же дни невидимыми путями пришла в Реввоенсовет республики Склянскому шифровка из Монголии: «Положение крайне напряженное, назревают события громадной важности. Прошу передать главкому 5-й армии Уборевичу и главкому Дальневосточной республики Блюхеру, что в ближайшие дни надо ждать чрезвычайно серьезных военных акций. 974».
В ЮРТУ МАКСАРЖАВА ПРОСКАЛЬЗЫВАЕТ МУНГО. Максаржав в юрте один, молится перед бронзовым изображением Будды.
– Хатан Батор, – шепчет Мунго.
Тот недовольно оборачивается. Видит Мунго, и лицо его добреет. Он поднимается с колен, идет к Мунго, здоровается с ним.
Мунго приложил палец к губам:
– Тише. Твой русский друг, твой красный русский друг велел передать, запомни его слова: «В тот час, когда тебя назначат главнокомандующим Северной армией и Ванданова – твоим заместителем, не спускай с Ванданова глаз, он враг тебе».
Максаржав снова опустился перед Буддой на колени, начал молиться. Потом, обернувшись, сказал:
– Как там Сухэ Батор?
Мунго пожал плечами. Продолжая молиться, Хатан Батор спросил:
– Что же ты молчишь?
Мунго снова пожал плечами:
– Что мне говорить? Мало не скажешь, много – не сможешь.
– Хочешь чаю?
– Мне надо уходить из города, Максаржав. Я нашел Дариму.
– Счастливого пути тебе.
– Запомни слова нашего друга, Хатан Батор.
Хатан Батор кивнул головой:
– Ладно, я запомню эти слова.
Мунго мягкой тенью выскочил из юрты.
Хатан Батор снова опустился перед Буддой на колени и стал жарко шептать:
– Пошли спокойствие моему народу, всемогущий, пошли мир монголам.
Хатан Батор поднялся с колен, вышел из юрты. Медленно светало.
Во двор к Хатан Батору въехал на взмыленном коне Ванданов с пятью охранниками, он соскочил с коня, поклонился Хатан Батору и протянул ему свиток.
– От императора, – сказал он.
– Что это? – спросил Максаржав.
– Приказ о твоем назначении Верховным главнокомандующим Северной группой войск.
– А кто поедет со мной туда?
– Твоим заместителем назначен я, твой друг и раб.
– Когда нужно ехать?
– Сейчас. Кони ждут.
КОРИДОР ШТАБА УНГЕРНА ПРОНИЗАН СОЛНЦЕМ. Раскланиваясь со встречающимися офицерами, по коридору идет Сомов. Он спрашивает одного из штабистов:
– Что у вас здесь, как на Пасху, не протолкнешься?
– Пришло несколько машин из Пекина.
– А генерал Балакирев разве не приехал?
– Нет, он на легковой, видимо, – послезавтра.