Юлиан Семенов – Горение. Книга 3 (страница 35)

— Я Федор Мокеевич.

— Кто?!

— Вчера вам говорили обо мне. Вы назначили встречу на одиннадцать тридцать.

Бурцев посторонился, пропуская гостя в квартиру:

— Да, да, верно. Прошу.

...Вчера вечером Турчанинов спустился квартирою ниже, там жили две проститутки, Мадлен и Мари (перекрытия потолка слабенькие, все слышно, гостей у девушек не было), попросил утюг с угольями; Мадлен вызвалась погладить ему пиджак и брюки: «Я же работала прачкой, все сделаю вмиг». Турчанинов поблагодарил, ответив, что стеснен в средствах; лучше уж сам. «С соседей не берем, — расхохоталась Мари, — даже за любовь не берем с соседей». Поэтому к Бурцеву пришел выутюженный, в свежей сорочке и галстуке; военная косточка, привычка — вторая натура.

— Нуте-с, Федор Мокеевич, с чем пожаловали?

Турчанинов усмехнулся:

— С головою, Владимир Львович. В коей есть информация, которая может помочь вашей борьбе с провокацией.

— Ага... Ну что ж... Вы с Бакаем и Меньшиковым знакомы?

— Шапочно. Они были в Петербурге, а я служил в Привисленском крае.

— Вы в розыскных списках девятьсот седьмого года?

— Да.

— Так что ж вы и ваши польские друзья от меня конспирируете, милостивый государь?! Вы Андрей Егорович Турчанинов, адъютант при бывшем начальнике варшавской охраны полковнике Глазове, а затем какое-то время при Попове, до того как он был казнен. Из привисленских только один вы и значитесь в списках...

Турчанинов вздохнул:

— Ну и слава богу... Сразу легче стало с вами говорить.

— К ликвидации Попова имеете отношение?

— Да.

— Чем вам это грозит?

— Если докажут — расстрелом.

— Тогда вернемся к «Федору Мокеевичу», дело нешуточное... Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к тем материалам, которые мне передали Бакай и Меньшиков?

— Положительно. Вы базировались на их показаниях, когда разоблачили Жуженко?

— На их тоже.

— А показания об Азефе они вам давали?

— Да.

— У нас в варшавской охран... ке... об Азефе вообще ничего не было известно.

— Это и понятно... Агент такого уровня действует под руководством непосредственно главного шефа... Но в России никогда тайн не было, на язык горазды...

— Потому что никогда не было свободной печати.

Бурцев удивился:

— Не вижу связи...

— Прямая связь, — возразил Турчанинов. — Поскольку все везде закрыто, люди стремятся утвердить себя причастностью к секретам, — проявление обычного человеческого самолюбия, форма самовыявления...

— Занятно, — откликнулся Бурцев, оглядев Турчанинова еще раз; глаза его потеплели, прежней настороженности в них не было. — Вы оригинально мыслите. Скажите-ка, а вы с Герасимовым встречались?

— Дважды.

— Где?

— В северной столице. Был командирован за дополнительными материалами по государственной преступнице Розалии Люксембург, когда она была схвачена в Варшаве.

— Опишите-ка мне его, пожалуйста.

— Извольте... Высокого роста, шатен с легкой проседью, усы подбривает, чтобы повторяли форму рта, губы чувственные, полные, нос прямой, особых примет на лице нет. Во время выездов на конспиративные встречи и самоличного наблюдения за интересующими его персонами имитировал хромоту...

— Сходится, — Бурцев даже в ладони хлопнул (пальцы длинные, как у пианиста). — Некий охраняемый полицией чин хромал на процессе против депутатов Первой думы.

— Меня уполномочили попросить вас, Владимир Львович, — если почтете возможным, — передать раннюю фотографическую карточку Герасимова, поры его службы в Самаре...

— Передать не передам, а вот сходить в мастерскую портретов месье Жаклюзо можем. Если хорошо оплатите, он сделает копию в два дня, работает виртуозно...

4

Дорогой Юзеф!

После того, как Ядзя14 начала работу с Влодеком15, выявилось множество интереснейших подробностей.

Начну с того, что Нэлли16, оказывается, передавала дедушке Герасиму17 про все шалости18 толстяка19, особенно когда они собирались на чай20.

Впрочем, Влодек говорит, что Нэлли ябедничала21 не столько дедушке Герасиму, сколько дяде Климу22, а тот уже передавал старику.

Таким образом, плуты выдавали зоркому родительскому оку, каким по праву являются дедушка Герасим и дядя Клим, все, что происходило, когда детвора23 встречалась, чтобы придумать новые проказы.

Толстяк про Нэллечку ничего не говорил, жалел бедненькую, вот ведь какая доброта и благородство! Только он не знал, утверждает Влодек, что она сама шептала обо всех проделках Климу24.

Фотографию дедушки Герасима я тебе отправил с Халинкой, передаст в собственные руки; постарел ли он, как ты находишь?

Как поступать дальше с нашими шалунами? Ты у меня славный и мудрый педагог, подскажи.

Твой Големба25.

5

Дорогой Мацей!

Спасибо за письмо. Очень рад, что твоя учеба идет так хорошо.

Наша беда в том, что мы мало и недальновидно думаем о будущем, когда нам понадобятся высокоталантливые исследователи. Не называй меня фантазером. Я в это верю. А все то, во что по-настоящему веришь, — сбывается, если в подоплеке веры лежит не смрадное суеверие, но знание, базируемое на науке.

Теперь по поводу наших шалунов.

Поскольку Халинка еще не приехала (видимо, остановилась в Берлине у сестры26), я лишен возможности полюбоваться на любимого дедушку27.

Жаль, конечно, потому что я не смогу ответить на твой вопрос, насколько он постарел и осталось ли в его чертах сходство с портретами поры молодости.

В твоем письме для меня немало интересного. Но я ставлю один главный вопрос: если проказница Нэлли знала о том, что толстяк наушничает милому дедушке, то отчего Влодек, рассказав про другие ее шалости, об этой до сих пор таит, даже после того, как девушка удалилась из монастырской школы28?

До тех пор, пока она открыто не подтвердит Влодеку недостойное ябедничество29 толстяка, мы не можем журить его; самое досадное — зазря обидеть человека. Хотя чем больше я думаю о том, что мне довелось видеть своими глазами в Пальмире30, тем тверже убеждаюсь, что мое предположение, увы, правильно. Признаюсь, мне это очень горько. Можно любить человека или не любить, симпатизировать ему или выражать антипатию, но обвинять в проступке такого рода, о каком идет речь, дело чрезвычайно серьезное.

Ты знаешь, что меня связывает давняя дружба с Наташей31, а она всегда истово защищала и защищает толстяка, считая, что его все не любят за вздорный нрав, но мальчишка он — на самом деле — чистый и высоко честный.

У Ламброзо я вычитал, — кажется, в «Гениальности и помешательстве», — что в Норвегии в середине прошлого века вспыхнула эпидемия пророчеств. Ее назвали «Магдкранкайт», «болезнь служанок», потому что шаманили в основном именно служанки, страдавшие истерикой... Особенно ярко это проявлялось в тех местах, где люди были подготовлены к такого рода заболеваниям истеризмом религиозных проповедей, — районы малой культуры, низкой образованности... Может быть, Нэлли относится к такого рода девушкам? Я с нею не знаком, хотя мой старый друг говорил, что она — само совершенство, и все, сказанное о ней Влодеком, — сплошная выдумка, недостойная настоящего мужчины...

Надо быть крайне осторожным в обвинениях; лучше простить виноватого, чем наказать невиновного...

Ты просишь совета...

Хорошо было бы свести воедино мнения всех ребятишек32, знавших толстяка, а уж потом пригласить его на дружескую беседу за круглый стол с чаем33.

Хотя есть и другой путь. Если Влодек так уж уверен в своей правоте, — я ведь знаю его, человек он честный, но очень неорганизованный, поддающийся настроениям других, резко меняющий свои мнения, — пусть предложит Витэку и Боре34, чтобы те поначалу пригласили его самого на кофе35. Коли он убежден в своей правоте, пусть идет на это. Такого рода застолье не может не вызвать отклика, глядишь, еще кто чего расскажет.