Юлиан Семенов – Горение. Книга 2 (страница 75)

— Да я в шлафроке уж, Петр Аркадьевич.

— Ну и прекрасно. Скидывайте его, одевайтесь, и давайте-ка встретимся на острове.

Ответа ждать не стал — положил трубку.

Гучков переоделся, потом рассмеялся, подумав, что мистера Чарльза нет наверняка, поздно; вызвал аппарат Столыпина, но секретарь, дежуривший у него на Аптекарском, ответил, что его превосходительство только что отправились на занятие гимнастикой.

...Гучков остановил авто возле зала, который содержал мистер Чарльз, выругался сквозь зубы: ни одно окно не освещено, пусто, тишь.

— Не сердитесь, — донесся из темноты голос Столыпина, — спасибо, что приехали.

Он шагнул на дорогу в свет фар; тело будто перерезано пополам, лицо мучнисто-белое, только глаза сияют, большие глаза, совсем не щелочки, как все иное время.

Обнял Гучкова за талию — до плеч не дотянулся, — рассмеялся:

— Приучайтесь к конспирации. Чарльз сейчас прибудет, я за ним шофера послал, мой парень за пять минут обернется... Какие у вас отношения с Шиповым?

— С Дмитрием Николаевичем? Прекрасные.

— Он отошел от кадетов накрепко? Или возможна игра?

— О его к ним возвращении не может быть и речи. Его идея созвать Думу, управляемую председателем, которого назначал бы царь, поссорила его с Милюковым окончательно, раз и навсегда, его же «правым» в «Речи» костят.

— Это не довод. Мало ли кого где костят? Меня вон «Союз русских людей» костит левым, еврейским ставленником, скрытым социал-демократом... Так, значит, уверены, не вернется к кадюкам?

— Убежден.

— Я спрашиваю не зря. Я намерен провести Дмитрия Николаевича новым российским премьером.

Гучков будто натолкнулся на невидимую преграду, и не столько потому, что новость была неожиданной; поразил сам строй фразы, какая-то особая столыпинская уверенность в собственной силе, сокрытая в ней.

— А пройдет? — спросил наконец Гучков.

— Попробуем.

— Почему именно Шипов?

— А кто еще? Называйте человека. Вы? Рано, надо в Думе обкататься, заявить себя.

— В Думе? Я и в Думу-то не прошел, Петр Аркадьевич, да и не заявишь себя среди кадетов.

— Эту Думу я намерен распустить, Александр Иванович.

— То есть как?!

Гучков снова поразился новой манере Столыпина. Как человек за три месяца изменился?! А может, и не изменился, может, наоборот, именно теперь, состоявшись, и стал самим собою, а раньше надевал маску? Вот что власть делает! Но отчего же он власть намеревается передать другому, разве это умно?

— А кем вы думаете стать в кабинете Шипова?

— Если он согласится, я бы сохранил за собою этот же портфель.

— Погодите, Петр Аркадьевич, все это так неожиданно... Что же вы при живом-то премьере, при Горемыкине, не похоронив еще, нового намечаете?

— Горемыкин уже умер... Нет, нет, в государственном смысле, здоровья Иван Логгинович отменного... Однако поскольку государь не станет подписывать рескрипт о роспуске Думы — зачем ему ссориться с избирателями, — то сделать это остается Горемыкину. А кто же оставляет премьером человека, предпринявшего шаг, в высшей мере непопулярный?

— А если государь вместе с ним решит внести и другие изменения в кабинете?

— Обязательно решит. Шахматова погонит, он реакционер, он противник всего нового... Может, еще кого...

— Вот я и думаю — кого еще?

— За меня беспокоитесь? Меня он не погонит. Он понимает, что в нынешней сложной ситуации министр полиции должен быть на месте, во всеоружии, стрелять в случае нужды ему придется... Хотя — я убежден — не придется... Разгон Думы проглотят, надоели разговоры, устали от них люди, дела хотят...

— Петр Аркадьевич, но Шипов не согласится пригласить вас в кабинет. Вы для него представитель бюрократии, вы и до событий служили губернатором...

— А он? До событий он служил московским головою — тоже лизал.

— Именно поэтому он и будет против вас. Бойтесь генерала, которому спасли жизнь во время битвы, он вам этого не простит, ибо вы видели его унижение...

— Эта французская пословица обращена к солдату. А я такой же генерал, как и он, рангом причем выше... Сможете на него повлиять в нужном для нас плане?

— Я готов попробовать, но заранее должен сказать вам, что шансов мало. Откажитесь от этой идеи, Петр Аркадьевич, я назову вам кандидатуру куда более интересную, перспективную...

— Я думал об этом, — откликнулся Столыпин, сразу же поняв Гучкова. — Мне еще рано, еще бы одного премьера пересидеть, еще бы одни выборы провести за его спиною, успокоить страну его распоряжениями, а уж потом...

— Потом вас ототрут.

— Почему? Я докажу свою нужность.

— Именно поэтому и ототрут; вы все погасите, все успокоите, а без силы в руках этого не сделаешь: какому премьеру нужен министр-исполин? Петр Аркадьевич, поверьте слову друга: пришло ваше время. Откажитесь от шиповской затеи.

— Мне сподручнее помогать вашему делу, Александр Иванович, находясь в моем нынешнем кресле.

— Напрасно вы эдак-то. — Гучков снова остановился. — Зря вы меня обижаете... Неужели думаете, что мое дело — текстиль? Мое дело Россия, на текстиле, слава богу, отец наколотил десяток миллионов, внукам хватит...

— Напрасно обиделись. Россия без ситца не дело... Хорошо, допустим, вы правы. Я просчитался. Но менять поздно, машина запущена... — Столыпин помолчал, кашлянул осторожно, спросил, понизив еще более голос: — Кто из ваших сможет поговорить с Шиповым и повернуть его к радикализму?

— То есть? — Гучков не сразу понял. — К радикализму? Зачем?

Столыпин вздохнул, ответил устало:

— Непонятно? Царь не любит радикалов. А будущий премьер должен высказать соображения о программе своего кабинета... Вы очень хотели, чтобы я стал премьером? Единственный путь — накрутить Шипова, пусть он государя попугает, кроме Шипова, кому можно кабинет отдать? Некому, Александр Иванович... Пошли, про Чарльза я вам неправду говорил, спит он, мое авто у пляжа стоит... Если уж мы с вами дело затеяли, то все должно быть как в книгах легких французов... Кого отправите к Шипову?

— Николаева, — ответил Гучков. — Он верит в реформы, он человек искренний...

— Про наш разговор ему не надо бы. Или, считаете, от друзей тайн нет?

— У вас-то от меня были тайны — вон какой спектакль разыграли, что твой Гауптман...

— А вы хотите, чтобы я к вам, как звонарь со свадьбы, прискакал? Погодите, когда Думу будем распускать, здесь же придется встречаться, вокруг меня пока еще много людей Дурново вьется, один Мануйлов-Манусевич чего стоит... Я его, кстати, хочу посадить — на вас не наклепает?

— Может.

— Хорошо, что предупредили. Завтра с утра Николаев увидится с Шиповым?

— Да.

— Если что изменится, ставьте в известность, ладно? Скажите по телефону секретарю, что занемогли и не сможете пожаловать на ужин, мне будет все ясно.

Машина закрутилась. Николаев, встретившись с Шиповым, излил ему душу — разговор с Дзержинским не давал покоя, поляк говорил верные вещи, не поспоришь.

Шипов, получив приглашение на высочайшую аудиенцию, соотнес время визита Николаева со звонком из Царского Села, подумал, что Кирилл Прокопьевич побывал у него неспроста, видимо по согласованию с Гучковым, а тот имеет выход в сферы; поэтому, приехав к царю, не догадываясь об истинной цели приглашения, не зная, понятно, о плане Столыпина, полагая, что приглашен в связи со слухами о «кабинете доверия», вдохновенно заговорил про то, что дружная работа с Думой необходима, это повернет кадетов вправо, сблокирует с властью, оторвет от левых фразеров, перед которыми партии приходится заигрывать — таков удел любой оппозиции. Идея создания «кабинета доверия», понятно, заманчива, однако Милюкову поручать формирование правительства рискованно, он слишком властен, чрезмерно реалистичен в своих программных документах (чего не скажешь о жизненном кредо), и в нем слабо развито религиозное сознание.

— Кого бы вы считали возможным порекомендовать на пост премьера? — спросил государь.

— Председателя Государственной думы Муромцева, ваше величество.

— Председателя Государственной думы, — повторил Николай. — Почему именно его?

— Он отличается большим тактом, врожденной мягкостью характера; при его главенстве и Милюков будет полезен в кабинете на посту министра внутренних дел.

— Да, вы правы, — ответил Николай, — при таком человеке вполне может установиться правильное соотношение умственных и духовных сил...

Вернувшись в свои покои, государь со смехом сказал Александре Федоровне:

— Говорят, Шипов умный человек... Какой вздор, я у него все выспросил, а ему так ничего и не открыл...

Об этих словах царя через полчаса уже знал Трепов. Позвонил «безносому Лоэнгрину», сказал, чтоб тот приехал незамедлительно, передал текст интервью, повелел печатать, оттого что понял ясно: Столыпин вовлечен в игру и обманут, ибо притащил Шипова, поверил, значит, про «доверие», ему теперь ходу нет, и намедни государь обмолвился, что новую Думу он поручит подобрать ему, Трепову, о чем же еще мечтать?!