Юлиан Семенов – Горение. Книга 1 (страница 38)

В судах неграмотный польский крестьянин обязан был держать ответ на русском языке; бедолагу обирали секретари, поднаторевшие в писании кассаций и жалоб; прошение, составленное на польском, к рассмотрению не принималось: изволь только на государственном языке излагать, на родном — ни-ни!

Запрещались представления драмы и комедии на польском; книги, после жестокой цензуры, издавались тиражом ограниченным; Людвиг Шепаньский, выпускавший «Жице», печатал повести и стихи эстетские, проникнутые надмирным индивидуализмом — ему разрешали, этот не опасен; позволяли и Станислава Пшибышевского — «настроенец», он главного не трогал, а вот Болеслава Пруса боялись, каждую страницу на свет смотрели — не прячет ли что между строк: пишет с болью, но не для себя и про себя, а про тех, кто кругом, и не для эстетов — для читателей. Послушным критикам было предписано творчество этого мастера не замечать — будто и нет, а то и побранить за туманность и «эпигонство» — термин-то уж больно хорош, ибо непонятен, с непонятным каждый согласится, кому охота себя дураком и неучью выставлять?!

Всем этим великодержавным царским бесстыдством пользовались разного рода оппозиционные группы в Польше — каждая по-своему. Партия «разумной политики», иначе именовавшаяся «реалистической», предлагала разъяснительную, постепенную работу с петербургской администрацией, уповая на «здравомыслящие силы, стоящие подле Трона нашего обожаемого монарха, от которого злые бюрократы скрывают; стоит только пробиться к нему, принести ему просьбу верноподданную, и все мигом, само по себе решится!».

«Лига народова» уповала, наоборот, как и «Лига независимости Польши», на поддержку Франции и Англии в борьбе против «проклятых москалей» — нелюдей, татарву, темень. И та и другая оппозиционные группы были, как считал Дзержинский, не столь опасны польскому рабочему движению в силу открытой своей несостоятельности. Труднее было с ППС, с социалистами, которые шли на борьбу с самодержавием под красным знаменем, гнили на акатуйской каторге, состояли в Международном социалистическом бюро, пользуясь поддержкой Бебеля и Каутского, признанных вождей социал-демократии. Все, казалось бы, правильным было в борьбе ППС — и опора на рабочих, и разъяснительная пропаганда среди крестьян, но работу они вели лишь среди польских рабочих и только для них. Русских, которые тяжелее других страдали под царским гнетом, вроде бы и не было. Болезнь национализма с годами не исчезала — наоборот, росла вширь: ППС призвала бойкотировать русские театры, потому что это, по ее мнению, вело к русификации польского и литовского населения. Бойкотировать Пушкина, Чернышевского, Чехова и Горького!

Дзержинский спокойно не мог видеть эту листовку «папуасов», поднимался из-за стола, мерил свой кабинетик быстрыми шагами, глаза жмурил — ярился.

Альфой и омегой борьбы для него было точное понимание главенствующей роли русского рабочего класса, который принимал бой против царизма первым, который вел за собою национальные отряды социал-демократии, который боролся за свободу трудящихся всех национальностей. Без победы русских рабочих, считал Дзержинский, смешно и глупо думать о возможности победы пролетариев Польши.

Встретившись в Берлине с Розой Люксембург, Мархлевским, Тышкой и Адольфом Варским, он получил от них часть прокламаций, которые выпускали комитеты в Королевстве за время его ареста. Особенно восхищался он одной: когда жандармы избили петербургских студентов, Варшавский комитет СДКПиЛ распространил листовку в ответ на националистическую, призывавшую не оказывать «москалям» поддержки — «Чем больше они станут перебивать друг друга, тем лучше полякам!». Варшавские социал-демократы писали: «Пусть наши студенты отвечают гробовым молчанием на героическую борьбу русских студентов! Пусть наш студент и интеллигент пребывают в спокойных и горделивых мечтах о польском национальном восстании, пусть хоронят они себя в лишенном общественной жизни патриотизме! Мы, польские рабочие, протягиваем руку русским братьям! Пусть смело идут они на бой за свободу, пусть верят, что польский пролетариат не оставит их в борьбе!»

...Спал Дзержинский мало, часа три, но усталости не чувствовал; в нем было постоянное ощущение сладостного ожидания, хотя он смеясь говорил Норовскому:

— Самое гадостное — это ждать или догонять.

Газета получалась интересной, точной в своей позиции: борьба на все фронты — и против самодержавия, и против «реалистов», и против ППС, — борьба доказательная, но при этом эмоциональная и до конца честная: соврешь в мелочи — не простят; люди чтут правду, пусть самую горькую, но обязательную правду, на нее откликнутся, во имя правды все примут. Душное ощущение всеобщей имперской лжи было невыносимым; все ждали; это всеобщее ожидание искало ответа.

Дзержинский принял из рук Норовского маленький листочек газеты, мокрый еще, словно новорожденный, поцеловал его, засмеялся:

— «Червоны Штандар», номер первый!

Потом подошел к наборной кассе, сложил несколько литер в одну строчку, собрал в держалку, стукнул в левом углу.

— Без этого нельзя, — пояснил он. — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Не соединятся, — убежденно сказал Норовский. — Но мечтательство ваше мне приятно. Пошли, отметим выпуск первого номера, пан шеф-редактор, в вашем сиятельном кабинете — я принес колбасы и хлеба. Вино — за вами, тут в лавке есть Ицка Лифшиц, он даст в долг, если скажете о пролетариях, — его сын за это сидит в седлецкой тюрьме.

Дзержинский положил газету на верстак, пошел к двери, потом вернулся, прижал оттиск к груди, глаза закрыл и начал вальсировать, напевая мелодию Штрауса.

...Ночью, набитый оттисками «Червоного Штандара», Дзержинский пересек границу.

Проживающий в Кракове на ул. Сташица «Юзеф» Доманский (Дзержинский) в последние месяцы особо активен. После возвращения из Берлина, где он был представлен его сообщницею Розою Люксембург небезызвестному Августу Бебелю, а также Либкнехту и Каутскому, которые, вероятно, оказывают финансовое содействие от имени СДПГ полякам «люксембурго-дзержинского» направления, развернул бурную деятельность, собрав вокруг себя польских социал-демократов, проживающих не только в Галиции, но и в Мюнхене, Париже, Женеве и Лондоне. Доманский (Дзержинский) имеет надежную и постоянную связь с Варшавой; по неподтвержденным данным, уже семь раз нелегально пересекал границу. По известным одному ему каналам он смог переправить в Сибирь ссыльному дворянину Залевскому (Трусевичу) деньги и фальшивый паспорт; близкие к Дзержинскому люди считают, что таким образом он уже выручил из ссылки восемь человек — активных функционеров, состоявших с ним в кружках в Вильне и Варшаве в начале века. (Арестованный Уншлихт, однако, до сей поры не «вырван», по словам социал-демократов, из «лап царских палачей», но Юзеф «освободит его так или иначе».) Поводом для такой уверенности служат занятия, проводимые Дзержинским с функционерами по правилам конспирации и борьбы с, по их словам, «охранкою». На этих занятиях он якобы подчеркивает каждый раз, что конспирировать надо уметь не «во имя революционных романтизмов», а для того, чтобы обезопасить от провала товарищей, несущих в массу «идею социализма».

Дзержинский достал (через американских поляков) дневник слежки детективами из частного агентства Пинкертона за неким русским вольнодумствующим писателем Владимиром Галактионовым Короленко, когда тот был в Североамериканских Соединенных Штатах. На примере этого дневника Дзержинский разбирает действия филеров, знакомит с принципами слежки, а также предлагает функционерам, транспортирующим литературу в Варшаву, придумать пути «отрыва» от наружного наблюдения.

Копию дневника наблюдения, полученную мною, привожу полностью:

«Сообщение нью-йоркского сыскного агентства Пинкертона, на имя управляющего русским консульством в Нью-Йорке г. Ганзена.

Милостивый государь!

Наши агенты доносят следующее: «15 сентября агенты Н.В.Б. и Ю.В.К. отправились к дому №207 на 18 ул. — местопребывание Короленко, которого агент Н.В.Б. должен был указать агенту Ю.В.К. Войдя в дом, агент Н.В.Б. встретил женщину лет 47, 5 ф. ростом, с бледно-желтым цветом лица, светлыми глазами и седыми волосами, одетую в светлое коленкоровое платье, на вопрос агента, дома ли г. Короленко, женщина осведомилась об имени и роде занятий вошедшего. Агент сказал, что фамилия его Брюс и что он репортер. Тогда женщина сообщила, что г. Короленко очень занят укладкой вещей, так как ночью уезжает и не может принять «репортера». Тогда последний заявил, что редакция приславшей его газеты крайне заинтересована иметь сведения о г. Короленко и что он последнего не задержит. Женщина удалилась и возвратилась вскоре с господином, которого отрекомендовала как Короленко. Последний имеет около 35 лет от роду, рост 5 ф. 7 дюймов, среднего телосложения, цвет лица белый, глаза карие, широкий большой лоб и на вид очень интеллигентный; одет в серый дорожный костюм».

(В этом месте Дзержинский обычно обращает внимание своих людей на то, как надо быть внимательным к своей внешности. Он вообще рекомендует социал-демократическим преступникам брить усы и бороду, чтобы легче было гримироваться — в случае надобности.)