Юлиан Семенов – Горение. Книга 1 (страница 20)
— Он сейчас в Варшаве? — не отвечая Гуровской, продолжал Глазов.
— Да.
— Его имя?
— Я назвала вам себя — этого достаточно.
— Владимир Ноттен его зовут, разве нет? — тихо сказал Глазов.
— Да, — так же тихо ответила Гуровская, ощутив внезапно безразличную усталость.
— Я что-то читал... Погодите, это он недавно опубликовал в «Утре» рассказ о маленьком мальчике-сироте, о его страдании у чужих и о самоубийстве?
— Да.
«Господи, — с ужасом вдруг пронеслось в голове Гуровской, — зачем я начала все это?! Они же сомнут меня и уничтожат! Не смогу я ни Влодеку помочь, ни себе, ни нашим — это же все бред какой-то! Надо встать и уйти, сейчас же уйти!»
Впившись глазами в лицо женщины, словно ощущая все, что происходило сейчас с нею, Глазов тихо сказал — будто выдохнул:
— Мы подружимся с вами, Елена Казимировна, подружимся...
В дверь постучали.
— Я занят, — негромко сказал Глазов, но дверь все же открылась, и в кабинетик проскользнул Шевяков.
— Не помешаю, Глеб Витальевич? — спросил он и учтиво поклонился Гуровской.
— Коли пришли — садитесь, — поморщился Глазов. — Это мой помощник, — пояснил он Елене Казимировне снисходительно, — Владимир Иванович его зовут, милый и добрый человек.
— Спасибо за аттестацию, — кротко улыбнулся Шевяков. — Так вот, Елена Казимировна, я, чтоб не затягивать беседу, — вы потом с Глебом Витальевичем все мелочи-то обсудите, — хочу о главном... Вы — к нам, мы — к вам, сразу, как говорится, друг к дружке. Ноттену мы поможем, обяза...
Гуровская перебила его:
— У вас принято подслушивать?
— Нет, нет, это у нас запрещено категорически, — нахмурился Шевяков. — Это — категорически! Имя Владимира Карловича Ноттена мне известно не первый месяц — нервен, как всякий талант, нервен; что одному скажет, что другому, а ведь к нам все сходится, к нам, Елена Казимировна. Вы только ему, спаси господь, не вздумайте чего-либо открыть — потеряете навеки. Наоборот, как это у товарищей эсеров: «В борьбе обретешь ты право свое!» Вы продолжайте быть его единомышленником, иначе горько ему станет, горько до полнейшей безысходности. И чтобы легче обоим было, а особенно, Елена Казимировна, вам, мы поможем поставить на вашей квартире подпольную типографию.
— Какую типографию? — удивилась Гуровская. — Я ничего не понимаю... Я могу помогать в ином: я сдружилась в Берлине с Розой Люксембург, с Тышкой, Варским; Дзержинского по Варшаве знала...
— Это мы прочитали, — продолжал Шевяков, словно бы не слыша Гуровской. — Вы про это обстоятельнее, так сказать, изложите и адреса напишите. Дзержинских завтра навестите. А сейчас давайте про типографию подумаем. Согласитесь оборудовать хорошую типографию, где можно печатать горькие рассказы Ноттена, которые цензорский комитет не утверждает? Или — поостережетесь?
— Я ничего не понимаю, — повторила Гуровская, но в ее вопросе было искреннее желание понять, и Шевяков ощутил это быстрее Глазова, и Глазов поразился тому, как мужлан быстро и легко загнал в угол интеллигентную девицу, с которой он бы наверняка возился не один час, прежде чем решился на такое
Когда Гуровская ушла, Глазов заметил Шевякову:
— Красиво сработали, слов нет, только зря связями Дзержинского пренебрегли — я б поспрошал куда как подробнее: искать ведь его нам...
— Чего искать-то? — ухмыльнулся Шевяков. — Он если не к брату или сестрице, так на типографию сам подлетит, словно бабочка, так сказать, на огонь. У родичей — Гуровская поджидает, а в типографии — Ноттен рассказики штампует, куда ж ему, лапушке, деться?
Милостивый государь Николай Кондратьевич!
Фотографии, присланные во вверенное мне отделение, долженствующие изображать портреты бежавших ссыльных поселенцев Дзержинского и Сладкопевцева, не могут быть использованы в розыскной работе, поскольку качество их (желтизна, потеки, размытость) лишает возможности запомнить основные, характеристические черты и, наоборот, могут привести к досадным недоразумениям, когда преступники проходили безнаказанно, а уважаемых господ задерживали и подвергали обыску (см. циркулярное письмо №9429). Сблаговолите дать указание, Николай Кондратьевич, соответствующему делопроизводству, отправить расширенный словесный портрет, ибо в присланном о Дзержинском сказано лишь то, что он «с мягкими усами и вызывающей наружностью», в то время как циркуляр, разосланный после его предыдущего побега, указывал на родинку с левой стороны подбородка. Тот ли это Дзержинский или какой новый, в разосланном циркуляре не указано.
В ожидании дальнейших распоряжений,
Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга
поручик Д. Повертаев.
12
Гудок был пронзительный и до того жалостливый, что Дзержинский проснулся. Сладкопевцев стоял возле окна, высунувшись по пояс. Пахло углем, гарью и жженой травою.
— Что случилось? — спросил Дзержинский.
— Не знаю. Жандармы бегали.
— Много?
— Человек десять. Это Орша. Мы вместо пятнадцати минут стоим сорок. Я давно не сплю.
— Почему меня не разбудил?
— А какой смысл? Денег нет, бежать некуда — это не Сибирь.
— Тише.
— Они храпят. Слышишь, как заливаются?
Дзержинский спустился со своей полки, оделся, отворил дверь (по-тюремному — осторожно) и проскользнул в коридор.
Проводники стояли на платформе, курили в кулак, молча смотрели в голову состава, иногда поднимаясь на носки.
— Кого поймали? — спросил Дзержинский.
Проводники вздрогнули: Дзержинский подошел неслышно, стоял в темноте дверного проема, не освещенный трепыхающимся светом фонаря.
— Не извольте тревожиться, ваш сиясь. Скоро поедем.
— А что случилось?
— Да вы отдыхайте, отдыхайте...
Второй проводник, тот, что поменьше ростом, посуше в плечах, зло поморщился:
— Бузу затеяли артельные, что насыпь новую сыпят. Рвань поганая, мужичье темное...
Дзержинский спрыгнул на перрон, вдохнул прогорклый вокзальный воздух.
— Скоро разгонят, — продолжал угодничать маленький проводник. — Если б днем, стрелять можно, а так опасаются пассажиров тревожить. Уговаривают.
Дзержинский поежился зябко, спросил, где буфет. Маленький проводник предложил сбегать, но пассажир отрицательно покачал головой:
— Я люблю ночные буфеты. Без меня не уедете?
— Никак нет, ваш сиясь, — ответил маленький и, легко вспрыгнув наверх, достал красную слюду, укрепил ее на фонаре и пояснил: — Не извольте тревожиться, мы сигнал укрепили, значит, для вас три раза гудочек будет или я добегу.
— Хорошо.
Дзержинский по привычке хотел было огладить усы, но руку даже не поднял, контролировал себя отменно: будучи связанными с охранкой, проводники международного состава сразу б могли приметить, что пассажир не привык к своей бритой, актерской внешности.
Он пошел вдоль перрона в голову состава, туда, где метались быстрые тени и чем ближе, тем явственнее слышались приглушенные голоса многих людей, шарканье подошв и тихие, но свирепые выкрики жандармских команд.
Чем ближе шел к голове состава Дзержинский, тем явственнее он слышал, как кто-то, видно молодой еще, повторял надрывно:
— Мы добром просим, добром просим мы! Мы просим подобру — детей кормить не можем, у нас хлеба нет, мы просим добром хозяев! Мы по-доброму бьем челом! Правду я говорю, люди?
Толпа отвечала неразборчиво — тяжким общим выдохом.
«На Руси так всегда было, — подумал Дзержинский, — кто-то один, кому вверяли свои надежды, требовал, другие — ждали молча. Впрочем, когда требовал Кромвель, британцы тоже хранили тишину».
— Правее тесни, тесни правее! — слышался хриплый, тихий
«Жандармы, — понял Дзержинский. — Не хотят «тревожить» пассажиров стрельбой, мерзавцы, просто теснят народ, силой теснят, чтобы освободить путь».
— Пропустите поезд, который раз говорю! Потом соберемся кругом и все по-нашему, по-православному решим. Верно я говорю, господин офицер?
— Верно, господин управляющий, верно! Правее берите, ребята, правее! — командовал офицер.