Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 68)

18 июня 1940 года я писал во втором своём докладе: «Положение иностранных представителей здесь, в Москве, заметно отличается от других стран, оно гораздо более сложное». Дипломатический корпус, по крайней мере, большинство его членов, не имеет иных контактов в официальных кругах, кроме как связанных с обсуждением конкретных служебных дел. Все беседы ограничиваются этими вопросами. Выход за их пределы, особенно на свободные темы, невозможен, представители Наркоминдела на это не идут. Сам Кремль герметически закрыт. Многие дипломаты жаловались мне на это обстоятельство. Один посланник рассказывал, что когда он попытался начать разговор на политические темы с заместителем Наркоминдел, то получил ответ: «Читайте “Правду” и “Известия”, там есть всё, что надо знать». К этому я хотел бы теперь задним числом добавить, что там, по крайней мере, в то время, не было того общеевропейского и общезападного чувства единства, основанного на общей культуре, которое, несмотря на все разногласия, нельзя не заметить у западных народов и их представителей в ходе общения и которое сближает их и порождает у них определённую солидарность.

Конечно, представителям великих держав, которые имели общие политические интересы с Советским Союзом, приходилось детально обсуждать различные вопросы. В этом плане интересны опубликованные в 1941 году доклады и другие документы бывшего посла США в Москве Дж.Э. Дэвиса за 1937–1938 годы. Дэвис имел в Москве значительно бо́льшие возможности, чем другие дипломаты. Советское правительство относилось к нему с повышенным вниманием и крайне любезно. В книге он упоминает, что за короткое время (он пробыл в Москве лишь около 12 месяцев) у него состоялось 14 завтраков, обедов или иных встреч с высокими советскими представителями. Насколько мне известно, это было весьма необычно в условиях Москвы. Со Сталиным, правда, он встречался лишь один раз, было это во время прощального визита посла к Молотову. В распоряжении Дэвиса был эффективный аппарат, в который входили как большой персонал посольства, так и представители американской печати в Москве. Подобные возможности, конечно, были и у других великих держав, но представители малых государств с небольшими штатами посольств находились в совсем другом положении. Дэвис рассказывает, что Калинин, принимая его с прощальным визитом, сказал, что с пониманием относится к тому, что послу на новом месте, в Брюсселе, будет гораздо лучше, чем в Москве, а также что жизнь дипломата в Москве не так уж и приятна, поскольку имеет свои ограничения, связанные с тем, что контакты между советскими представителями и дипломатическим корпусом не столь оживлённы, как в других странах. Дэвис ответил, что полностью согласен с мнением Калинина относительно того, что дипкорпус в Москве находится в непростом положении, но, добавил он, это не идёт на пользу не только дипкорпусу, но и советскому правительству, поскольку расширение контактов между людьми могло бы способствовать лучшему пониманию Советского Союза и его правящих кругов дипломатами и министрами иностранных дел других государств. По мнению Калинина, существующее положение определяется ситуацией в мире: народ России считает, что находится в окружении вынашивающих агрессию враждебных государств, и в этом основная причина отсутствия свободного общения с представителями дипкорпуса. Вторая причина, как утверждал Калинин, заключается в том, что ответственные посты в Советском Союзе в отличие от некоторых капиталистических государств занимают люди «первого поколения», перед ними стоят новые большие задачи, они напряжённо работают весь день, и у них нет времени на завтраки, обеды и другие мероприятия, к которым привыкли в дипкорпусе для поддержания контактов. Со временем дело исправится, считает Калинин.

Я привожу здесь разумные и правильные слова Калинина из книги Дэвиса, поскольку они разъясняют условия Москвы, которых я также коснулся в выше упомянутом докладе.

«Другая характерная особенность местных условий, – продолжал я в своём докладе от 18.06.1940, – заключается в том, что здесь невозможно войти в контакт с русскими, занимающими неофициальное положение. По сути, здесь нет неофициальных людей, поскольку все они зависят от государства, все едят “государственный хлеб”. Здесь нет “обществ”, как в остальном мире, где дипломаты встречаются с официальными представителями и другими людьми и получают прямую или косвенную информацию о том, что здесь происходит и о чём здесь говорят. Следствием этого стало то, что дипкорпус оказался в замкнутом круге, изолированным от внешнего мира. В результате сведения дипломатов о жизни в стране, её развитии явно неполные. Так же недостаточно у них информации о политике Советского Союза, она поступает только из “Правды” и “Известий”. Поэтому разговоры здесь очень поверхностные и полны предубеждений. Когда мы беседовали на эту тему с одним посланником, он рассказал, что с удивлением услышал в компании дипломатов в искажённом виде свою же историю, которую ранее рассказал кому-то из коллег… По общеполитическим вопросам наилучшей информацией располагает посольство Германии, что, естественно, связано с нынешним характером отношений Германии и Советского Союза и действующим договором от августа 1939 года. В своих высказываниях германские дипломаты, однако, крайне осторожны. Осенью 1939 года посольство Германии, например, было уверено, что если между Финляндией и Советским Союзом не будут урегулированы все вопросы, то Советский Союз начнёт войну против нашей страны. Эта точка зрения, к сожалению, полностью оправдалась. Большинство других дипломатов, напротив, высказывали противоположное мнение».

Обязанность дипломатов – сообщать своему правительству о том, что они услышат. Для того, чтобы подготовить информацию, иногда им приходится проявлять немалую настойчивость. В Москве больше, чем где-либо, источником информации были беседы дипломатов, которые часто не имели под собой иной основы, кроме как собственные предположения и умозаключения, иногда с использованием новостей и статей в газетах, услышанных радиопередач. В подобных условиях легко возникали и распространялись слухи. Летом и осенью 1940 года Финляндия стала объектом самых диких слухов, которые активно распространялись в московском дипкорпусе. При этом никто не преследовал злых намерений. Напротив, дипломаты относились к нашей стране с большим сочувствием, а опасности, грозившие нам, вызывали озабоченность. Обо всех слухах мне прямо не рассказывали, но мой ближайший друг среди дипломатов Ассарссон держал меня в курсе дела. Подобное распространение в дипломатических кругах слухов, чтобы не назвать их сплетнями (у меня уже был не очень приятный опыт на этот счёт с моих времён работы в банке в Хельсинки), печальное явление в кризисные времена, но с этим ничего не поделаешь.

Как я заметил, из бесед с дипломатами мало что можно извлечь конкретного, поскольку они не говорят о том, что знают лучше всего – о жизни в своей стране. В общем, стоит как можно меньше говорить с дипломатом о делах в его собственной стране, поскольку каждый будет говорить о ней только хорошее, а о плохом он либо умолчит, либо начнёт его приукрашивать. Тогдашний румынский посланник Давидеску заверял меня в конце мая 1940 года, что Румынии не стоит бояться чего-либо со стороны Советского Союза в вопросе о Бессарабии, поскольку незадолго до этого на сессии Верховного Совета Молотов сказал, что Советский Союз не начнёт из-за этого войну. В целом, подчеркнул посланник, позиции Румынии очень хорошие, поскольку она никому не предъявляет каких-либо требований. На это я не мог не заметить, что и мы не хотели ни от кого ничего, но, тем не менее, на нас напал Советский Союз. Ещё 12 июня 1940 года Давидеску говорил, что он настроен по-прежнему оптимистично. Двумя неделями позднее Молотов вручил ему ультиматум по вопросу о Бессарабии. Однако германская дипломатия в Бухаресте начала намекать на намерения Советского Союза в этой связи ещё с декабря 1939 года, а весной 1940 года высказывала эту мысль уже в более ясной форме, и было это до тех пор, пока посланец фон Риббентропа наконец не сообщил соответствующим представителям в Бухаресте о своих опасениях, что «русские приняли решение вернуть все свои границы 1914 года». Вопрос о Бессарабии был к тому времени решён в договоре между Советским Союзом и Германией от 23 августа 1939 года (Gafenco G. Op. cit. P. 67, 301–303). Нельзя предположить, что посланник Румынии в Москве не был в курсе происходящего, но следует также понимать, что ему не хотелось выкладывать мне свои плохие предчувствия, поэтому он твёрдо заверял, что Румынии бояться нечего.

Учитывая условия Москвы, представительские мероприятия и светская жизнь дипкорпуса были скромнее, чем на Западе. Молотов и другие высокие советские представители очень редко принимали приглашения на мероприятия дипкорпуса, а неофициальных российских салонов здесь, как уже говорилось, не было. Общение происходило, главным образом, между дипломатами. Представительские функции, которые необходимы, но требуют от дипломатов много времени и бывают весьма обременительными, в Москве не были столь тяжёлыми. Мы с супругой свели их к минимуму. Но и при этом времени не хватало. Чтение газет и журналов, а также знакомство с основной советской литературой занимало всё то время, которое оставалось от работы, от обдумывания проблем, а также от многочисленных забот, которых у меня в тех условиях более чем хватало. К сожалению, я почти совсем не успевал знакомиться с советской художественной литературой, хотя такая литература является наилучшим путем для понимания души и жизни народа. Но зато мы с супругой бывали в опере и на балете, всё было на очень высоком уровне. Иногда Наркоминдел приглашал дипкорпус на концерты. И, конечно же, мы посещали художественные и другие московские музеи.