Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 64)
В том же письме я вновь заявил: «Повторяю, что предстоящие события покрыты мраком. Но что бы ни произошло, это произойдёт высоко над нашими головами, и мы никак не сможем на это повлиять. Независимые от нашей воли события в мире часто имели поворотное значение для судеб нашего народа (Тильзит и 1808–1809 гг., Крымская война 1853–1955 гг., Японская война 1904–1905 гг., Мировая война 1914–1918 гг., недавний договор между Германией и Советским Союзом 1939 года и наша несчастная война 1939–1940 гг.). То же самое может происходить и в будущем. Я знаю, что в различных кругах Финляндии сейчас множество спекуляций по поводу будущей войны между Германией и Советским Союзом. Об этих спекуляциях может стать известно здесь, и это усилит подозрения к нам. Сейчас у нас единственная возможность – точно выполнять положения Московского мира и всеми силами стремиться иметь хорошие работающие отношения с Советским Союзом, который географически наш ближайший сосед. Из великих держав на втором месте Германия, будь там хоть империя, Веймарская республика или диктатура Гитлера… Англия и Франция, и уже не говоря о Соединённых Штатах Америки, географически далеки от нас».
В своей работе я следовал этим ориентирам. Вопросом жизни для нас стало не допустить новых конфликтов. В противном случае нас ожидал крах. В связи с незнанием истинного положения дел после нашей Зимней войны (очевидно, плохо спланированной и в начальный период плохо руководимой Россией) в Финляндии, как и во многих других странах, недооценивали военную мощь Советского Союза. Большая война между Германией и Советским Союзом показала, как твёрдо большевистские армии сражались против военной мощи Германии. Не было также полного представления о внутренних условиях в Советском Союзе и об их стабильности. Никакого разлада или попыток восстания в сталинской империи не наблюдалось.
Весной и летом 1940 года подозрения в наш адрес заметно усилились. В Финляндии полагали, что наша героическая борьба породила уважение к нам, в результате чего советское правительство опасается новой войны с Финляндией, а в случае её мы получили бы широкую международную поддержку. Это было преувеличением. В нём не учитывались факторы, определяющие политику великих держав. Конечно, оказанное Финляндией сопротивление много значило. Но следует учитывать и тот факт, что для полного краха Финляндии потребовалась бы «мобилизация военной машины», как сказал один посол, что, конечно, имело своё значение. Но это не входило в расчёты великих держав. В беседе с нашим военным атташе маршал Тимошенко положительно отзывался о нашей армии, о её храбрости, дисциплине, умелом руководстве ею, но в заключение заметил: «Чтобы армия добилась результатов, она должна быть большой».
Рассказывали, что в военных кругах Советского Союза были недовольны тем, что война с Финляндией не была доведена до конца. Весной и летом 1940 года положение Советского Союза было исключительно выигрышным. Преобладали чувство национальной гордости, вера в себя, в свои силы, и большевики отстаивали честь России как великой державы. Иной раз в Кремле приходилось слышать слова о том, что Советский Союз, мол, великая держава, а Финляндия – малая страна.
Новый посланник Румынии, бывший министр иностранных дел Гафенку, прибывший в Москву в августе 1940 года, писал в опубликованной в 1944-м книге “Prе́liminaires de la guerre а` l’est”:
«В Москву я приехал за гарантиями мира. Другие представители государств-соседей Советской России и особенно мои коллеги посланник Финляндии Паасикиви и посол Ирана Мохаммед Саед, ныне министр иностранных дел в Тегеране, также стремились обеспечить безопасность своих государств. Мы были убеждены, что в интересах наших стран, так же, как и в общих интересах, было, чтобы Советский Союз, проводя мирную политику по отношению к своим соседям, способствовал бы сохранению некоего равновесия. Мы считали, что следует избегать всего, что могло бы подорвать предпосылки подобной политики».
В этом Гафенку был прав. Он говорил, что Советский Союз не был склонен способствовать укреплению чувства безопасности у своих соседей. «Невозможно было не заметить глубокие изменения в политике Советского Союза, явившиеся следствием августовского договора 1939 года и дальнейшего сотрудничества с Германией. После длительного периода осторожной политики… советскую империю охватил восторг, вызванный важными и лёгкими успехами в Польше, Балтийских государствах и в долине Дуная. Неустанными усилиями строителя империи – строителя, который в своих планах, стремлениях и методах действий ничем не отличался от своих великих предшественников, создавших мощь России в древние времена, – внутренние изменения на безграничных просторах империи получили своё продолжение на международной арене: Советская Россия вернулась в старые царские границы. Благодаря этим захватам Россия осознала свою мощь. Эта империя не была чем-либо новым. Она не возникла благодаря гению Сталина или в результате революционного порыва. Она была наследием прошлого, которое стремилось на запад и юг… Старая воскресшая Россия поставила перед новой страной задачу – расширяться… Новая Россия поддержала старые империалистические устремления, предоставив для них производительные силы, дисциплину труда, промышленность, всё то, что никогда не было известно на Руси… В течение 1940 года Советский Союз дал наблюдателям, которых не вводил в заблуждение угрюмый внешний вид советских народных масс, ошеломляющую картину своей силы и жизнеспособности» (Ibid. P. 349–351).
«Это представление породило страх у соседних государств, – говорит далее Гафенку. – Гордясь своей мощью и в особенности осознавая возможности расширения своей власти, Советский Союз не испытывал ни малейшего желания вернуться к прежнему порядку, и вообще ни к какому порядку. Атмосфера страха и нестабильности, укоренившаяся в сопредельных государствах, благоприятствовала его целям. Советский Союз намеревался извлечь выгоду из воцарившегося хаоса… Представители средних и малых государств (Румынии, Финляндии, Ирана, Афганистана, Югославии) в Москве один за другим отказывались от своих пустых надежд. Советский Союз не приносил никому успокоения, напротив, он держал всех в состоянии нестабильности, беспокойства и постоянно грозившей опасности». Так Гафенку описывает свои московские наблюдения. Конечно, он смотрит на вещи, в первую очередь, с точки зрения своей страны, Румынии, но в его словах я легко нахожу собственные настроения того времени.
В жизни прежних поколений международная политика, несмотря на Лигу Наций и другие идеалистические устремления, шла вопреки жизненным интересам малых государств и в сторону всё большей анархии. Как характерный пример метода действий великих держав и их безразличия в отношении прав малых Гафенку рассказывает о том, как Советский Союз и Германия осенью 1940 года договорились о проведении Дунайской конференции. Приглашения на конференцию направлялись из Берлина. В сообщении ТАСС говорилось, что совместно с Германией и при согласии Италии достигнута договорённость о прекращении деятельности бывших Дунайских комитетов, но о содействии Румынии ни словом не упомянуто. Между тем, именно Румыния была важным фактором в международной Дунайской комиссии. Почти 900 километров вдоль Дуная и обширное устье в его нижнем течении у Чёрного моря – территория Румынии.
Дошли до того, что ущемление прав малых государств и даже лишение их независимости стали рассматривать как общий приемлемый метод действий и допустимую процедуру. Мир и благополучие человека, которые в идейном мире либералов сообщества народов XIX века стали считать целью государственной деятельности, отошли на задний план, а война и насилие стали решающими факторами. Один шведский военный историк писал, что профессиональная военная литература великих держав стала своеобразным форумом, на котором ныне начали формировать законы и методы ведения войны и на котором, например, пришли к выводу, что ради достижения военных целей можно пожертвовать независимостью и территориальной неприкосновенностью других государств (