Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 33)
События неслись вперёд во всё возраставшем темпе, попытка остановить их больше не представлялась возможной – обычная ситуация на пороге войны, как показывала история последних десятилетий. В эти дни я пытался так или иначе выбраться из возникшего тупика. Утром 27 ноября я был у Эркко, мы говорили о возможности возобновления переговоров при посредничестве какого-нибудь нейтрального государства. Эркко полагал, что нота, переданная накануне Финляндией Советскому Союзу, могла бы вызвать дискуссию, которая, возможно, дала бы повод для переговоров.
Из моего дневника за 27.11: «Похоже, у него (Эркко) нет никаких позитивных планов, на важность которых я обратил внимание. […] Эркко вновь сказал, что он не может быть причастен к передаче России военной базы и будет вынужден подать в отставку; он столь жёстко публично отстаивал позицию против передачи базы. Я заметил, что “пассивное сопротивление” не может привести к какому-либо результату. Оно может быть полезно для нас самих, но путём “пассивного сопротивления” невозможно заставить Россию подчиниться нашим требованиям. Вначале наш разговор шёл на повышенных, даже жёстких тонах. Я прямо сказал Эркко, что сейчас вопрос стоит о самом существовании финского государства или его гибели. Позже Эркко понизил тон разговора, и мы расстались в добром согласии».
28.11: «Говорил по телефону с Таннером. Спросил, что намерено делать правительство. Таннер ответил, что сейчас как раз готовится ответная нота России. Я сказал, что вчерашний разговор с Эркко произвёл на меня удручающее впечатление. Таннер спросил, что, по моему мнению, следовало делать. Я ответил: Положение стало ещё более невыносимым. Надо было иметь в виду конструктивную цель, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Нашей целью должно быть возобновление переговоров, но в этом случае у нас должно быть новое или модифицированное предложение. Процедура: или посредничество нейтрального государства, или же Ирьё-Коскинен должен каким-то образом решить вопрос в Москве. Правительству надо всё это обдумать и попытаться найти выход. Если не удастся вернуться к переговорам, то надо быть готовыми к войне, но это было бы для нас далеко не лучшим решением».
Финские газеты были полны новостями о всё ужесточающихся нападках советской прессы на Финляндию, а также о митингах в Советском Союзе, направленных против Финляндии.
Из моего дневника за 29.11: «Говорил с Таннером по телефону. Сегодня правительство одобрило новую ответную ноту Молотову. Одновременно Ирьё-Коскинен получил задание попытаться выяснить, “как обстоят дела”. Таннер сказал, что этот шум со стороны русских, в принципе, необходим, если мы хотим здесь, у себя дома, добиться принятия более далекоидущих предложений, поскольку иначе их не примет общественное мнение».
В этом Таннер, возможно, прав. Общественное мнение в Финляндии в силу неверной оценки сложившейся ситуации сбилось с верного пути. «Финское правительство не имело малейшей возможности влиять на ход событий. Оно знало, что пользуется поддержкой своего народа лишь до тех пор, пока не уступает требованиям, которые означали бы отказ от свободы и независимости страны», – написал после войны один солдат*. Указание на то, что правительство страны могло бы пойти на требования, которые означали бы отказ от свободы и независимости страны, было суровым оскорблением. Я не могу сказать, упали ли авторитет и влияние правительства, президента, государственного совета и парламента настолько, чтобы те, у кого было и должно было быть больше информации, чем у обычного гражданина, «человека с улицы», не могли серьёзно задуматься, каков лучший путь для спасения страны. Возможность такого положения вещей – это теневые стороны демократии. Вина в том, что страна оказалась в такой ситуации, лежала на руководящих кругах и прежде всего на правительстве. События последнего времени отчётливо показали, что и в больших народах общественное мнение весьма управляемо, потому ответственность всё более жёстко давила на руководителей. То, что у нас была совершенно неправильная оценка положения, показал ход дальнейших событий. У нас были уверены в том, что русские не нападут – в середине ноября думали даже о широкой демобилизации; полагали, что получим военную помощь из-за рубежа, и верили, что выдержим войну прежде всего потому, что Советскую Россию считали слабой в военном и внутриполитическом отношении. По всем этим пунктам была допущена ошибка. То, насколько ошибочны были оценки в военных кругах, показывает доклад генерал-лейтенанта Эквиста, сделанный осенью 1940 года в Нюландском землячестве. В нём был представлен длинный список сюрпризов, устроенных финнам советскими войсками.
В моей молодости герой одной старой оперетки пел:
Однако сейчас было уже слишком поздно. В Финляндии царило какое-то фаталистское настроение, полностью уповавшее на провидение, неосознанная вера в победу нашего правого дела. Никто до самого конца не хотел думать о возможном, даже вероятном ходе предстоящих событий. Каким-то непонятным образом, который люди не хотели прояснить даже самим себе, верили и надеялись, что спасёмся, если безукоснительно исполним свой долг. У нас, как, впрочем, и повсюду, превалировала недооценка сил Советского Союза, основывавшаяся на том, что большевики, опираясь на чуждую западному миру экономическую и общественную систему, даже при своём ужасающем превосходстве, не смогут добиться хоть каких-то существенных результатов – убеждение, которое опровергли финская война и, ещё в большей мере, война Германии и России.
X
Война
Из моего дневника за 30.11.1939: «Началась война между Финляндией и Россией. Сегодня, 30.11, русские дважды бомбили Хельсинки. А также многие другие места. На границе также шли бои».
«Объявлено военное положение, и Маннергейм назначен главнокомандующим».
Итак, мы оказались в этой ситуации. Мы позволили нашему государству скатиться к войне с гигантской Советской Россией, хотя налицо были следующие факты: 1) нам никто не обещал помощи; 2) у Советского Союза были развязаны руки; 3) наше военное ведомство испытывало серьёзные проблемы. Конечно, это вряд ли была преднамеренная внешняя политика. У нашего государственного корабля не было рулевого. Мы беспомощно скатились к войне и катастрофе.
Как во время Зимней войны, так и после неё, я часто думал над тем, всё ли возможное сделал я сам для предотвращения катастрофы. Лорд Ванситарт пишет в своей книге «Уроки моей жизни»1, что в начале Второй мировой войны он сказал послу Франции в Великобритании: «По крайней мере, Вас и меня нельзя упрекнуть; если бы наши правительства послушались нас, […] война не началась бы». Посол ответил: «Нас можно упрекнуть в том, что мы потерпели неудачу».
То же можно сказать и обо мне.
Министр Ханнула как-то раз уже позже упрекнул меня: «Почему ты не стукнул по столу на заседании правительства?»
В мои задачи не входило принятие решений. Я много думал над тем, насколько было бы уместным моё более жёсткое поведение. Перед третьей поездкой в Москву в моей голове промелькнула мысль, а не отказаться ли от поездки, имея те полномочия, которые мне были определены. Как независимый человек я вполне мог это сделать. Я отказался от этой мысли, поскольку подобное поведение, принимая во внимание упрямый и самодовольный финский характер, представленный в членах правительства столь же мощно, как в финском народе, не привело бы ни к чему иному, как нанесению ущерба интересам страны. Я полагал, что ещё есть возможности и могут появиться ситуации, когда русским можно было бы сделать новые предложения, которые нашли бы бо́льшую поддержку. В этом я ошибся как в отношении Москвы, так и Хельсинки. По возвращении из последней поездки я пытался в течение нескольких недель вплоть до 30 ноября, действуя через Таннера и Эркко, которых я держал в курсе моих бесед с маршалом Маннергеймом и генералом Вальденом, заставить правительство начать обсуждение возможности продолжения переговоров. Наконец надо принять во внимание, о чём я уже говорил раньше, что безусловная уверенность в правильности внешнеполитических решений достижима крайне редко. Это выясняется много позже, в будущем.
Моя позиция – именно меня как старофинна, – была, конечно, известна в Хельсинки. Нужно было постараться избежать противоречий. Нужно было внести контрпредложения и постараться найти компромиссное решение по вопросам, вызывавшим разногласия, включая и вопрос о военной базе. На переговорах можно жёстко сказать «нет», если чувствуешь за собой достаточную силу, в данном случае вооружённую силу. Но её у нас не было. Мы играли в азартную игру, опасную для малого народа.
Во второй половине дня 30 ноября ко мне пришёл президент Каллио, с которым у нас состоялся длинный разговор о сложившейся ситуации. Из моего дневника: «Я сказал, что Эркко не способен распутать этот клубок. Он с самого начала неправильно оценивал положение дел. Делал одну ошибку за другой. В правительстве только Таннер единственный, кто может стать министром иностранных дел. Поэтому я предложил его. […] Нам надо попробовать возобновить переговоры с русскими. Но я боялся, что на этот раз договор не будет столь хорош, как тот, которого мы могли бы добиться в Москве до начала нынешних событий. […]