Юханна Фрид – Нора, или Гори, Осло, гори (страница 4)

У Эмиля не было смартфона: он таскал с собой старый увесистый «эрикссон», который пережил бы даже падение с Круглой башни. Так что он в подобной ситуации наверняка вел бы себя по-другому. Я тогда и не подозревала, что тот вечер положит начало зависимости, которая не покинет меня еще долго, очень долго. Болезненное пристрастие, нервный тик, симптом, место которому в DSM-5. Мне требовалось знать о Норе больше. Я хотела знать все. Мобильный светился в руке.

От Фейсбука пользы не было. Он выставлял вперед преграждающую руку, как полицейский на месте происшествия: разойдитесь, здесь смотреть не на что. Страница Норы была доступна только для друзей. Я не могла увидеть, кто у нее в друзьях, где она работала летом 2005 года (если ей, конечно, было тогда не три года). Эмиль счастливо посапывал во сне, словно собака, которой снится, как она гоняет зайцев по лесу. Был ли он столь же непредсказуемым? Или столь же преданным? Или склонным к побегу? Ответа у меня не было. И я стала искать Нору в Инстаграме. Это была медленная, кропотливая работа – но в то же время приятная, успокаивающая. Технологический прогресс поражал. Всего несколько лет назад было невозможно так много узнать о частной жизни незнакомого тебе человека. Поисковые функции в приложениях вроде Инстаграма будто созданы для ненавязчивой слежки, но требуют определенного упорства. Такое сочетание имени и фамилии оказалось очень распространенным. Я смотрела на девочек с хвостиками, радостную мать двоих детей из Тромсё, черно-белые снимки гор. Листала фото норвежских флагов, снятых против света, пирожных «яблочные розы» и этих ужасных булочек с кокосом, которые норвежцы называют skolebrød, пока мне в голову не пришла мысль, что, возможно, Нора принадлежит к той жалкой горстке людей, у которых нет аккаунта в Инстаграме. Но нет. Все-таки я ее нашла. Обнаружив нужный аккаунт, я испытала мощную радость первооткрывателя, мне захотелось разбудить Эмиля и прокричать «Ура!». Но, как я уже говорила, у Эмиля смартфона не было, и он едва ли понимал, в чем прелесть социальных сетей. По этой и другим причинам я сдержалась.

Находка была дверью в новое пространство. У мира появился новый горизонт. Как же странно было погружаться в интернет-существование другого человека. Все равно что зайти в комнату, одновременно частную и общественную. Тебя поощряют смотреть, но ты знаешь, что это вторжение. Это как тайком открыть шкафчик в чужой ванной – и стыдно, и волнительно одновременно. Ты не знаешь этого человека с его вагинальными кремами и таблетками от аллергии. Но Нора… В Норе было что-то, требовавшее посторонних взглядов. На одном из селфи она позировала с крошечными трусиками лавандового цвета на голове; они слегка прикрывали ее лоб. Взгляд небрежно-скучающий, как у фотомодели. На другом фото она проделывала то же самое с пакетом мандаринов. Я не могла оторваться от снимков, мое сердце сияло, кровь стучала в ушах. Открывать все новые и новые фото было словно выигрывать в лотерею. Так вот какая она – зависимость от азартных игр! Очевидно, ставки были высоки, но что стояло на кону? Внезапно мне вспомнился пассаж из книги, которую я недавно прочитала. Точных слов я не помнила, но чувство, чувство горело огненными буквами.

Each time I locate something – a detail, a fact, a missing fragment of information – I have the sense of having made a match. Something lights up. Bingo! We have a winner! And for a moment everything is clear, and then just as quickly I am all too aware that still, always and forever, there will be an enormous amount that remains a mystery[3].

Это фрагмент из автобиографии Э. М. Хоумс The Mistress’s daughter[4]. В ней рассказывается, как ей впервые написала биологическая мать. Хоумс тридцать один год. Матери нужна пересадка почки. Так писательница узнает и про своего биологического отца. У него есть семья, и все это время он жил всего в нескольких километрах от дома, где выросла Хоумс. Внезапно она оказывается между двух полубезумцев, считающих, что имеют на нее право. У Хоумс есть своя семья, работа. Она в растерянности. Как понятно из названия, биологическая мать Хоумс была любовницей ее биологического отца. Тот был старше ее, женат, владел магазинами одежды, жил в достатке, пользовался уважением в обществе. Тридцать один год спустя Хоумс колеблется перед встречей с ним. Он хочет любой ценой сделать анализ, подтверждающий отцовство, потому что мало ли что там напридумывала любовница. Кто знает, со сколькими она крутила романы. Хоумс соглашается сделать тест ДНК. Согласно результатам теста, Хоумс и яростный сторонник ДНК-анализа являются тем, что люди назвали бы отцом и дочерью. И что ей теперь говорить? «Привет»? Хоумс с отцом начинают как-то общаться. Они изредка встречаются и обедают вместе в отеле. Мать время от времени посылает подарки и постоянно названивает. В ее воображении у нее совсем другие отношения с дочерью, она полна романтических фантазий о том, какими они могли быть и какими должны стать. Хоумс сначала пытается поддерживать отношения ради матери, но потом вынуждена взять дистанцию ради себя самой. Спустя несколько лет биологическая мать умирает из-за отказавшей почки. Хоумс едет к ней домой, чтобы собрать ее вещи и бумаги. У матери обнаруживается множество кукол. И ее дом помогает Хоумс по-новому взглянуть на ситуацию матери в 1961 году, когда той было семнадцать лет. У Хоумс просыпается лихорадочный интерес: стремясь узнать больше о своей биологической семье, она начинает изучать свою генеалогию с помощью интернета. Платит сотни долларов за доступ к сайтам yourheritage.com и lineage.com, роется в архивах и связывается с людьми из Австралии, чтобы узнать, как выглядят ее родственники и чем занимаются. Bingo. We have a winner[5]. Но что за победитель? И что за приз его ждет?

Я знала только, что Нора для меня загадка. Во время охоты я обнаруживала множество источников информации, ненадежных рассказчиков, второстепенных персонажей, которые пестрели на заднем фоне, громоздясь друг на друга. В Инстаграме можно долистать аж до снимков 2012 года, если знаешь как. Я просмотрела Нориных подписчиков, снимки, на которых ее затегали, и передо мной начал вырисовываться круг ее подружек – отвязных норвежских девчонок. Благодаря им: Нора в Нёрребро на праздновании дня рождения, перед оперным театром в Осло, с сигаретой в руке, в широких брюках рядом с мотоциклом. Руки унизаны серебряными украшениями, в ушах – тяжелые серьги-кольца. Как у сказочных троллей.

Одну из фотографий я узнала. Точнее, узнала сад за окном спальни, в которой лежала. Снимок был сделан 54 недели назад. Кладка стены и рыжие лилии были точно такими же. Нора стоит спиной к фотографу, одетая в голубое платье – цвет Девы Марии, золотые локоны рассыпаны по плечам. Она вытягивает руку и касается лилий. Кровь кипит. Возможно, не ее кровь. Судя по позе, она спокойна, почти возвышенно-безмятежна. Как ей удается оставаться такой бесстрастной? Мой взгляд ее не тревожит. Какие бы эмоции ни будила во мне Нора, сама она остается равнодушной к моим посягательствам.

В готическом романе Генри Джеймса «Поворот винта» есть сцена, где рассказчик видит на лестнице призрака, который не дает покоя обитателям усадьбы. Они стоят и смотрят друг на друга. И внезапно рассказчик задается вопросом, кто из них мертв.

6

Потерянный заяц

Проснувшись, я долго лежала и смотрела на Эмиля. Я была рада его видеть – те же черты лица, тот же характерный подбородок. Я заметила, что плачу, и Эмиль проснулся под теплым соленым летним дождем. Я сказала «Прости». Мы еще некоторое время лежали рядом. Киста напомнила о себе болью в районе пупка, невидимая и таинственная. Сильная чистая боль, от которой я старалась абстрагироваться.

Мы катались на велосипедах. Неподалеку петляла сквозь лес небольшая речка. В супермаркете «Нетто» в Далуме мне попалось на глаза замороженное блюдо под названием brændende kærlighed – «страстная любовь». Красная коробка с невнятным изображением. Я держала ее в руках, преисполненная чувства вселенской значимости. Вот я стою в продуктовом магазине в части мира, которая всего несколько месяцев назад не имела для меня никакого значения, и держу в руках блюдо с названием на чужом языке, который я только начинала понимать. Торжественный момент, грандиозный. Я показала упаковку Эмилю. Какое-то время мы держали ее вместе. Оба были растроганы до слез, особенно я, а поцелуй, скрепленный «страстной любовью», подтвердил, что мы помирились. Эмиль пообещал, что скоро мы попробуем вегетарианскую версию (блюдо представляло собой картофельное пюре с кусочками бекона). В соседней морозилке лежали коробки с «потерянным зайцем». Не настоящим зайцем: это был мясной фарш, обернутый беконом.

Позже дома мне попалась на глаза сковородка с круглыми углублениями для булочек æbleskiver. Я заявила, что хочу ее опробовать, и Эмиль объяснил мне, что надо делать. Он смешал муку и соду, а я мелко-мелко накрошила яблоки и посыпала их кардамоном. Мы ели булочки с сахарной пудрой и джемом. Я сказала, что они чертовски вкусные. Эмиль согласился. «Очень вкусные. Может, поэтому их едят на Рождество».