Юхан Теорин – Призрак кургана (страница 67)
Они спустились вниз. Юнас свернул к двери бункера.
На ней висел тяжелый ржавый замок.
– Вот здесь.
– Прямо здесь? На ступеньке?
Юнас покачал головой:
– Нет. Не на ступеньке. Бункер был открыт.
Кент посветил на дверь, потом на замок.
– Значит, у кого-то есть ключ, – пробормотал он. – Если замок не сменили…
Он подергал за скобу.
– У кого-то есть ключ… – повторил он.
– Там кто-то и был, – поспешил подтвердить Юнас. – Звуки были такие, что вроде там копают.
– Копают? Там, внутри… копают?
Юнас опять кивнул. Почему он всегда кивает, когда разговаривает с дядей Кентом?
– О'кей, Ю-Ко, – сказал Кент. – Все хорошо. Пошли домой.
Он повернулся и уверенно зашагал к лестнице. Пистолет торчал из-за пояса. Судя по всему, он даже не сомневался, что оружие теперь принадлежит ему.
Возвращенец
Ему приснился все тот же кошмар: он ползет в узкую щель под рухнувшей стеной.
– Лезь! – рычит Свен, обливаясь потом. – Лезь и возьми деньги. Это мои деньги!
Арон ползет по холодной земле, стараясь не зацепиться за торчащие отовсюду гвозди. Он уже поцарапал лоб, но даже не заметил – надо ползти дальше.
Под упавшей стеной лежит Эдвард Клосс. Его настоящий отец. Он не шевелится – толстое пыльное бревно прижало его к полу. Глаза закрыты. Арон дотягивается до брюк. В кармане что-то твердое – тяжелая деревянная табакерка для снюса. Он держит ее в руке и нащупывает в другом кармане толстый бумажник.
И вдруг покойник ожил. Открыл глаза, что-то простонал и неожиданно цепко схватил Арона за руку. Мальчика охватила паника. Он что есть силы ударил Эдварда табакеркой в висок. Потом еще и еще.
Эдвард затих. Хватка ослабела, рука бессильно упала. Но остановившиеся глаза продолжают в упор смотреть на Арона.
Он вздрогнул и проснулся.
Свена с ним не было. Он один.
Рассветное солнце уже прогрело машину, но его все равно знобило. Он слишком много помнил.
Его бунгало засветилось. Он успел только схватить рюкзак. Ничего больше. Обувь, одежда, одна из винтовок – все осталось там. И табакерка теперь у Клосса.
Вернуться невозможно. Спать в машине он уже не в состоянии – суставы ни к черту. И если это его последняя неделя на острове, он должен отдохнуть. Он поставил себе этот срок давно и воспринимал его как нечто само собой разумеющееся: последняя неделя. Но надо отдохнуть. Надо выспаться. Но где?
Найти новое убежище.
В Стенвике или поблизости.
Семь часов утра. Начинается очередной летний день. Все чаще и чаще, с воем и грохотом, проносятся грузовые фуры.
Он повернул ключ зажигания и выехал с парковки. Пока он в бегах, но это ненадолго. Попытка к бегству, вспомнилась знакомая фраза.
Земля обетованная, май 1937
Прошло шесть долгих лет, и он вернулся в Ленинград. Уже не Арон, а Владимир Николаевич Шевченко. Совсем недалеко залив огромного моря, а в заливе порт. Порт, где они, он и Свен, когда-то покинули борт «Кастельхольма», полные надежд и ожиданий.
Тогда они жили в какой-никакой, но гостинице. Сейчас его разместили в общежитии НКВД, но поставили в очередь на жилье. Обещали комнату в коммунальной квартире.
Солдат невидимого фронта Владимир Шевченко.
На память о долгих, едва не стоивших ему жизни годах на канале и лесоповале в Сибири осталось не так много. Партийный билет, несколько новых шрамов да испорченная укусами вшей, клопов и комаров кожа. И новое имя. Швед затаился где-то в глубине сознания и почти не напоминал о своем существовании. На работу ежедневно является Влад.
Город очень красив, хотя фасады огромных, богато украшенных ломов давно надо было бы привести в порядок – повсюду грязь и облупившаяся штукатурка.
Его рабочее место не отличается аристократической роскошью, хотя тоже впечатляет. Кресты. Пятиэтажное кирпичное здание, окруженное четырехметровой стеной, выстроено в виде креста, оттуда и название. На каждом этаже длинные гулкие коридоры, а по сторонам двери камер. Сотни, а может, и тысячи заключенных, по пятнадцать – двадцать человек в рассчитанных на четверых камерах. Повсюду звукоизоляция, так что, если заключенному нужна какая-то помощь, он должен истошно кричать, иначе надзиратели его не услышат.
В подвале тоже звукоизоляция. Здесь двери еще толще, пахнет кровью, потом и карболкой. Этот запах – запах карболки – будет преследовать его всю жизнь.
Почти все его новые товарищи по работе – высокие, элегантные, довольно молодые люди в новых, с иголочки, темно-зеленых энкавэдэшных мундирах. Они с усмешкой и шепотками посматривают на его старую шинель и стертые сапоги. Наверное, считают леревенщиной.
– Заходи, товарищ Шевченко.
Его новый начальник, капитан Рузаев, предлагает ему стакан чая в граненом стакане с подстаканником и кусок черного хлеба с ломтем очень вкусной колбасы, которую здесь называют странным словом «евинокопченая». Свиньи, что ли, ее коптили? Но он такого не ел, только слышал название, и, пока капитан просматривает его документы, Влад успевает разделаться с бутербродом и осмотреться в служебном кабинете Рузаев а.
Над головой у начальника, само собой, портрет Сталина с устремленными в будущее тщательно выписанными лучистыми глазами. Рядом – портрет худого пожилого дядьки с козлиной бородкой, похожего на восточного хана. Он уже знает – Дзержинский. Справа плакат: мускулистый советский рабочий прижимает большим камнем длинную и на вид очень ядовитую змею. Внизу красная надпись: «СМЕРТЬ ШПИОНАМ И ВРЕДИТЕЛЯМ».
Рузаев возвращает документы, с усмешкой смотрит на одежду новичка и поднимается из-за стола:
– Посмотри-ка сюда, товарищ Шевченко.
Он открывает шкаф, набитый отглаженными зелеными мундирами. В другом шкафу – сверкающие хромовые сапоги.
– Нас только что премировали новым обмундированием за хорошую работу. Выбирай.
Два раза предлагать не надо. Влад быстро находит нужный размер, но не переодевается: как-то неудобно на глазах у гражданина… у товарища начальника.
Рузаев передает ему приятно пахнущую кожей портупею с кобурой, а в кобуре – новенький, еще со следами транспортной смазки маузер.
– У нас в Крестах очень много ночных дежурств. – Капитан, не оглядываясь, мотнул головой в сторону портрета Сталина. – Наш вождь работает до поздней ночи, иногда ночь напролет. Ради светлого будущего. И мы стараемся не отставать…
Он поворачивается и тычет пальцем в плакат со змеей:
– А вот это – наша работа. Ночью и днем. Ты ведь тоже боролся с врагами народа там, на севере, Шевченко? Мне правильно доложили?
Влад кивает. Он прекрасно понимает, зачем ему выдали маузер.
– На машинке писать умеешь?
– Никак нет, товарищ капитан.
– Быстро учись. Все должно быть документировано и сдано в архив. А сейчас – к товарищу Трушкину.
Влад выполняет приказ, но не сразу. Сначала переодевается в надзирательской. Бриджи с тонкой красной полоской по бокам, темно-зеленая гимнастерка, синяя фуражка с красным околышем и со звездой. Долго рассматривает себя в зеркале. Шериф… его мечты начинают сбываться.
Рузаев не соврал – работы очень много.
Его послали на курсы. Три недели изматывающих занятий, где главным и определяющим предметом было недоверие. Никому и ничему не верить, внушали им. Враг хитер и коварен. Он не гнушается никакой ложью и никакими средствами.
Под конец приехал какой-то важный дядька с седоватыми ворошиловскими усиками – сказали, из Генпрокуратуры. Он прочел лекцию о социалистической законности и чем она, социалистическая законность, отличается от законности буржуазной. В конце он особенно напирал на важность признательных показаний.
Влад вернулся с курсов, и ему поручили первое задание.
Подследственный – пожилой, истощенный и по виду смертельно уставший человек с ясным, очень печальным взглядом, в котором то и дело вспыхивает ужас. Статья пятьдесят восьмая – контрреволюционная деятельность.
Влад стоит, расставив ноги, на цементном полу. На расстоянии один метр от заключенного, как учили. Скорее всего, Рузаев для начала дал ему дело попроще, потому что этот уже сломлен.
За спиной шорох. Он даже не заметил, как в кабинет вошла молодая девушка с лейтенантскими погонами и ярко накрашенными губами. Села за письменный стол. Понятно – ей поручили вести протокол.