Юхан Теорин – Мертвая зыбь (страница 41)
Леннарт тщательно запер за собой дверь.
– Значит, сейчас едете в Стенвик?
Она молча кивнула.
– И, может быть, увидимся сегодня?
– Хорошо бы… Леннарт, а что с сандаликом? – вдруг вспомнила она. – Выяснилось что-то?
Он посмотрел на нее непонимающе, но сразу догадался.
– Нет, к сожалению. Я послал его в запечатанном пакете в Линчёпинг, но ответа еще нет. На той неделе я им позвоню. Не надо возлагать слишком большие надежды. Столько времени прошло… и к тому же вы не уверены, что это его сандалик.
– Да, в том-то и дело. Мне кажется, его, но, как вы правильно сказали, – столько времени прошло.
– Всего хорошего, Юлия.
Он протянул ей руку.
Ей показалось, что после такого откровенного разговора жест чересчур уж официален, но она и сама не особенно любила обниматься.
– Всего хорошего. Спасибо за пиццу.
– Всегда рад. После собрания позвоню.
Он посмотрел ей в глаза – чуть дольше, чем принято. Таким взглядом, что потом можно сколько угодно прикидывать – что же он хотел сказать? Повернулся и пошел прочь.
Она пошла к машине.
Медленно проехала через Марнес, мимо дома престарелых. Герлоф сейчас, наверное, сидит и пьет свой вечерний кофе… Темная церковь с высокой часовней, кладбище.
Интересно, женат ли он? Или же Леннарт Хенрикссон холостяк? Она так и не решилась спросить.
Не слишком ли она была с ним откровенна? Зачем рассказала о преследующем ее все эти годы чувстве вины? Но разговор получился замечательным. Особенно после этого странного дня в Боргхольме с булочками и моторным маслом. И эти дикие теории Герлофа… Убийца Йенса перенес инсульт и лежит больной в шикарной вилле, а Нильс Кант, убийца полицейского Курта Хенрикссона, сменил имя и фамилию и продает подержанные автомобили. А может, Герлоф ее просто-напросто разыгрывает?
Ну нет. На эту тему он шутить не станет. Но его фантазии никуда не ведут. Тупик.
Можно спокойно уезжать домой. Завтра и поедет. Герлоф просил прийти на похороны Эрнста – хорошо, она придет. И сразу оттуда – в Гётеборг. Попрощается с Герлофом и Астрид – и домой. Надо постараться жить по-другому. Лучше. Меньше пить, перестать глотать таблетки. Закрыть бюллетень и выйти на работу. Нельзя жить прошлым. Нельзя всю жизнь ломать голову над загадками, у которых нет разгадок. Надо смотреть вперед. А потом, к весне, обязательно приедет еще раз, навестит Герлофа. И может быть, Леннарта.
Появился первый дом в Стенвике. Юлия снизила скорость и остановилась у дачи Герлофа. В темноте открыла ворота и поставила машину под навес в саду позади дома. Последнюю ночь она будет ночевать здесь, в своей детской, в окружении воспоминаний. Хороших и плохих.
Виллы Кантов в темноте не видно, но куда ей деться? Всмотрелась в темноту. У Астрид горел свет. У Йона Хагмана по другую сторону тоже.
Сбегала в хижину. Взяла зубную щетку, подумала – и собрала все, что там оставила. В том числе бутылки с вином. Она привезла их из Гётеборга – и надо же, с гордостью подумала Юлия, вот они – даже не открыты. А вот и старая керосиновая лампа в окне – надо тоже захватить с собой на всякий случай. Никто не знает, насколько заботятся власти об электроснабжении полумертвого поселка.
На обратной дороге все-таки не удержалась и посмотрела на дом Веры Кант за чернеющими в темноте кустами боярышника. Все окна темные.
Мы там не искали, сказал Леннарт. А почему они должны были искать у Веры Кант? Никто же не подозревал ее в похищении ребенка.
А если она прятала там Нильса Канта? Йенс шел в тумане, заблудился, перепугался, набрел на калитку их дома и вошел…
Все это притянуто за уши.
Она с наслаждением вернулась в тепло. Включила свет во всех комнатах. Посмотрела на бутылки с вином. Последний вечер на Эланде. Почему бы нет? Она открыла бутылку и налила. Быстро выпила, опять наполнила и пошла в гостиную, прислушиваясь к тут же возникшему мелодичному шуму в ушах.
Заглянуть на минутку – и все. Если совещание у Леннарта быстро закончится, если он позвонит… и что бы он там ни говорил, она опять попросит его приехать. Еще более настойчиво. Почему он не хочет посмотреть дом убийцы отца?
Черт подери, это как грипп. Герлоф заразил меня – не могу перестать думать о Нильсе Канте.
Гётеборг, август 1945 года
Первое послевоенное лето, полное света, тепла, а главное – надежд. В Гётеборге кварталами сносят старые деревянные лачуги – планируется гигантское жилищное строительство.
Самое начало августа. Желтые плакаты на стенах домов. «МИР ВО ВСЕМ МИРЕ», читает Нильс.
Через пару дней он покупает «Гётеборгс Постен». «АТОМНАЯ БОМБА – МИРОВАЯ СЕНСАЦИЯ». Безоговорочная капитуляция Японии – новая бомба американцев положила конец шестилетней войне. Окончательно и бесповоротно. Неплохая, должно быть, бомба, тут и там слышит он разговоры. Ну и бомба, если парочки таких достаточно, чтобы… – говорит кто-то в трамвае. Фотография в газете. Поднимающееся в небо огромное грибовидное облако чем-то напоминает Нильсу зеленую муху на руке мертвого немецкого солдата.
А для него мир еще не наступил. За ним идет охота.
Дело к вечеру. Нильс в парке, стоит под деревом. К нему приближается молодой человек в костюме. И сам он тоже в костюме. В темном костюме, он купил его в Хаге. Костюм не то чтобы новый, но и не настолько заношенный, чтобы привлекать внимание. На голове шляпа. Он отрастил бороду – густую черную бороду, и каждый день стрижет ее перед зеркалом в своей холостяцкой комнате в Майорне.
Насколько ему известно, у матери только одна его фотография, шести– или семилетней давности. Школьный групповой снимок. Он стоит в заднем ряду в надвинутой на глаза кепке. Фотография довольно мутная, так что даже если полиция ее заполучила – вряд ли поможет. Он совершенно неузнаваем.
Парк отделен от гавани улицей, и это, наверное, самая скверная улица в Гётеборге. От положенного когда-то булыжника почти ничего не осталось, деревянные некрашеные дома осели, непонятно, как держатся стекла в косых рамах. Они и не падают-то, похоже, только потому, что опираются друг на друга. Что ж, бородатый Нильс Кант прекрасно вписывается в этот антураж – в своем подержанном костюме и с гладко зачесанными назад волосами. «Человек бедный, но не нищий», – вслух произносит он. И с виду не подозрительный, надо надеяться. Очень многое со времени его побега с Эланда зависело от того, насколько ему удастся вписаться в среду. Стать невидимым или, по крайней мере, не привлекать внимания.
Нильс не сразу покинул Рамнебю, где на том берегу канала был виден его остров. Но на третье утро заметил, как к конторе дяди подъезжает полицейская машина, и только тогда двинулся на запад.
Ушел в лес. Густой прибрежный еловый лес. Ему было не привыкать – долгие странствия по альвару научили его находить дорогу откуда и куда угодно. С помощью солнца и годами отточенной интуиции.
Все лето он шел. И не он один – молодежь шла искать счастья в больших городах. Нильс был всего лишь одним из них. Он знал это, но все равно старался избегать людей. Шел в основном лесами, ел ягоды, пил родниковую воду. Спал под деревьями, а если шел дождь – находил какой-нибудь пустой хлев или сарай. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, пробирался на хутор и воровал яйца или молоко.
Ириски, которые мать дала в дорогу, кончились на третий день.
В Хускварне он задержался на несколько часов – захотелось посмотреть место, где сделали его ружье, но оружейную фабрику так и не нашел. А спросить не решился. Хускварна была никак не меньше Кальмара, а соседний город, Йончёпинг, – и того больше. На улицах было столько народу, что он даже не прятался. После войны люди были одеты скверно, и его грязная и пропотевшая после долгих скитаний одежда внимания не привлекала.
Он даже решился поесть в ресторане и купить новые башмаки. Тридцать одна крона. Денег было не так много, но он все равно пошел в ресторан у вокзала и заказал большой бифштекс, кружку пива и рюмку коньяка «Грёнстедт». Две кроны и шестьдесят эре. Дорого, конечно, но он это заслужил.
После такого обеда Нильс почувствовал прилив сил и шел еще несколько недель, пока не добрался до западного побережья.
Гётеборг – второй по величине город королевства, он знал это из школы. И все равно обомлел, когда увидел огромные дома на набережной реки Йота, сотни автомобилей, тысячи людей на улицах. Вначале он даже ударился в панику – найти что-то в таком водовороте казалось совершенно невозможным. То и дело слышались обрывки иностранной речи – по улицам бродили моряки из Англии, Дании, Норвегии, Голландии. Нильс мог часами смотреть, как отправляются и причаливают корабли из далеких стран. В первый раз в жизни он попробовал банан, почерневший, размякший, но все равно – вкус показался ему замечательным.
Гавань была несравненно больше, чем на Эланде, и не просто больше, а совсем другая. Повсюду стояли подъемные краны, похожие на доисторических чудовищ, дымящие буксиры сновали между стоящими на рейде гигантскими белоснежными океанскими лайнерами. Мачт и парусов почти не видно – они уступили место дизельным двигателям.
Нильс бродил по гавани, рассматривал циклопические корпуса судов и думал о бананах в Южной Америке.
Он снял номер в отеле для холостяков. Комната была настолько скверной, что он старался находиться там как можно меньше, – уходил утром и возвращался поздно вечером. Нельзя сказать, чтобы он тосковал о ночевках в лесу, на покрытой мхом и хвоей земле, но эта комната напоминала ему тюремную камеру, и он ночь напролет прислушивался к шагам на лестнице – не пришли ли за ним?