Юбeр Монтеле – Мольбы богомолов (страница 17)

Обедала в ресторане с Клодом Кураном. Мы не виделись несколько лет, и с тех пор утекло много воды. Из нескольких оброненных им замечаний полувопросов, полунамеков — я поняла, что он никак не припомнит, успели мы с ним переспать или все-таки не успели? Как летит время! А ведь Клод был моим первым любовником и значил для меня немало, — пожалуй, больше, чем все остальные… Но говорить ему об этом я не стала.

Теперь он практикующий врач-гинеколог, арендует кабинет на соседнем бульваре Моцарта (собственно, это соседство стало одной из причин, побудившей меня обратиться именно к Курану). Так же элегантен и щедр, как прежде; о деньгах упоминает лишь вскользь, со светской небрежностью. Но временами в его голосе сквозила озабоченность, и мне не составило особого труда вытянуть из него признание в том, что налаживание собственного дела обошлось ему весьма недешево и сейчас он по уши в долгах. Как раз то, что требуется!

Нанесла очередной, четвертый по счету визит к мадам Канова. Покатались по городу в ее «роллс-ройсе», причем она неукоснительно покупала мне подарок в каждом магазине, рядом с которым мы оказывались по пути. К машине своей она испытывает самую нежную привязанность — и объяснила, почему:

— Однажды, еще молоденькой московской студенткой, я дала себе клятву: придет день, когда у меня будет личный «роллс-ройс». И я сдержала слово… Ах, дорогая, мы с вами переживаем волшебную сказку наяву, не правда ли?

— По-моему, это больше смахивает на криминальный роман, — уточнила я.

Тут мадам Канова весело рассмеялась и объявила, что у меня просто нет поэтической жилки…

9

Вчерашний вечер выдался насыщенным событиями. Клод пригласил меня вместе поужинать, затем повел в театр, а после спектакля уговорил зайти к нему домой и выпить по коктейлю. Надо признать, что упиралась я никак не дольше, чем требуют правила хорошего тона… Чудесная получилась ночка давно уже ни с кем мне не удавалось ощутить такое блаженство! Клод просто прелесть. Особенно отрадно, что его ничуть не заботит прославленная ревность моего грозного супруга.

Только на рассвете я смогла улучить подходящий момент и завести разговор на интересовавшую меня тему. Клод сразу насторожился и дал понять, что он не очень-то склонен участвовать в подобной игре. Пришлось пуститься в разъяснения — как важно для меня удержать мужа от немедленного развода, как я его люблю, невзирая на все мои увлечения. Мол, единственное средство добиться прощения — сделать вид, будто я тяжело заболела. Не бросит же он меня умирать в одиночестве! Ну а для этого маскарада совершенно необходим союзник — врач.

Однако милый Клод оставался тверд, как скала. Фальшивый диагноз тягчайшее нарушение врачебной этики; он всецело одобряет мое намерение сохранить семью, но не желает ради этого рисковать карьерой, а то и свободой…

Видя такую принципиальность, я сменила тактику и невзначай завела речь о недавно полученном немалом наследстве. При этом подчеркнула, сколь чужда моей натуре неблагодарность, и в заключение призналась, что сумма в один-два миллиона франков кажется мне не слишком высокой платой за семейное счастье. Тут мой ненаглядный эскулап явно смягчился, его взор утратил циничную проницательность гинеколога и приобрел эдакую всепрощающую теплоту, словно у патера, исповедующего юную грешницу. Не дав ему опомниться, я соскочила с постели и прямо нагишом, словно некая аллегория Правды, прошествовала к своей сумочке. Не успел он открыть рот для возражений, как двести тысяч перекочевали к нему под подушку…

Дома меня ждал Кристиан, измученный тревогами и бессонной ночью. Выражать какое-либо неудовольствие он не осмелился и лишь горько заметил:

— Когда опять соберешься наставить мне рога, хотя бы предупреди, чтобы я не волновался.

Вторая ночь с Клодом. Восхитительное, небывалое ощущение — когда мужчина тебя забыл и словно открывает заново, в то время как ты его отлично помнишь и, не подавая вида, сравниваешь с прежним. Просто чудесно!

На сей раз я сжалилась над Кристианом и, уходя, намекнула, что могу задержаться до утра. Впрочем, он и сам понял это по моим сборам, так что, надеюсь, спал спокойно.

Кристиана раздирают противоречивые чувства, и он не может решить, как ему со мной держаться. Всей душой стремясь к свободе, он не может ни приструнить меня, ни уйти, поскольку опасается какого-нибудь подвоха.

Иногда ему начинает казаться, что я действительно мечтаю сохранить наш домашний очаг и пустилась во все тяжкие с единственной целью — вновь возбудить его интерес ко мне. Но проходит несколько минут, и он уже косится на меня с таким ужасом, словно видит гарпию, готовую вцепиться ему в печенку. Я же всячески поддерживаю в нем это состояние неопределенности, меняя тактику чуть ли не каждый час. Резкие, внезапные маневры — лучшее средство измотать противника.

Сегодня утром он сам со смиренной миной предложил забрать прошение о разводе, если я так уж против этого шага. Значит, здорово боится; можно сказать, выкинул белый флаг над последним укреплением! Надеется, что я на радостях выдам ему все пленки, и он благополучно смоется…

За обедом старалась есть поменьше и пожаловалась на недомогание и слабость.

Шестая встреча с мадам Канова. Ездили на демонстрацию мод, и она надарила мне целый ворох шикарных платьев. Понемногу приобретаю респектабельный вид, как и положено состоятельной даме.

Дома ем все меньше. После трапезы, выдержав небольшую паузу, говорю, что пойду прогуляться, и спешу в ближайший ресторан. Затем возвращаюсь обратно, грустная, подавленная, словно и не уплетала только что салат, жаркое, сыр и фрукты. Правда, эти прогулки и в самом деле чертовски утомительны — целый день на ногах, ношусь от стола к столу. Кристиан встревожен — никак не может взять в толк, чем вызвана пропажа аппетита у его любимой женушки.

Изобразила обморок. После этого мое заявление, что неплохо бы обратиться к врачу, выглядело вполне естественным. Кристиан долго меня отговаривал — насколько я понимаю, из страха, как бы и впрямь не обнаружилось что-то серьезное. Но крыть ему было нечем, и он все-таки вызвал неотложку.

Я хорошо запомнила наставления Клода. По мере того, как я перечисляла доктору симптомы недомогания, лицо у него вытягивалось все больше и больше.

— Что ж, — произнес он наконец, — если в ближайшие дни ваше состояние не улучшится, необходимо будет провести клиническое исследование крови…

Забавная сцена у мадам Канова.

Некоторое время назад она наняла горничную — смазливенькую, совсем юную девчонку. Та почему-то невзлюбила меня и, как это часто водится у прислуги, пользующейся особой благосклонностью хозяев, стала быстро наглеть. Сегодня, когда она отпустила в мой адрес очередное нахальное замечание, я обратилась к мадам с просьбой немедленно ее рассчитать. После секундного колебания моя синеокая приятельница подчинилась: девушке было сказано, что она уволена.

Но, прежде чем покинуть квартиру, молоденькая красотка выпалила прямо в лицо своей бывшей госпоже целый залп сногсшибательных ругательств, причем таких изощренно грязных, какие услышишь разве что в матросском кабаке… или в любом парижском предместье. Высказавшись и на прощание громко хлопнув дверью, мерзавка удалилась.

Мадам Канова побледнела, как полотно. Я и раньше замечала, что подобные сцены для нее непереносимы — ей просто нечем ответить на оскорбление, нанесенное в столь вульгарной форме. Закусив губу, она отвернулась к висевшей на стене «Обнаженной» Сюзанны Валадом (одно из недавних приобретений) и с минуту стояла неподвижно, не произнося ни слова. Овладев собой, она промолвила с грустным смешком, указывая на картину:

— Вот единственное красивое тело, которое ни при каких обстоятельствах мне не изменит.

— Закажите написать такую же с меня, — предложила я. Мадам Канова оживилась, и разговор принял иное направление. Но сначала она с обезоруживающей застенчивостью попросила объяснить ей точный смысл тех красочных эпитетов, которыми наградила ее разъяренная маленькая шлюшка. Заметив мое изумление, она рассмеялась:

— Не забывайте, дорогая, что я иностранка. Французский выучила по произведениям классиков, а у них даже самые отъявленные злодеи выражаются весьма пристойно…

Ну конечно! И как это мне самой не пришло в голову? А я-то все раздражалась из-за чересчур правильной, насыщенной книжными оборотами речи мадам Канова. Теперь же, когда все стало ясно, мне осталось лишь выразить восхищение ее лингвистическими способностями, добавив, что площадная брань единственное, в чем она уступает урожденным парижанкам.

Это ей польстило. Она вспомнила, что именно литературная безупречность языка привлекла к ней на первых порах после знакомства внимание профессора Канова. Ну, это и неудивительно — покойный профессор выражался так же вычурно и старомодно, в стиле семейных романов прошлого века.

Прежде чем проститься, я извинилась за то, что стала причиной досадного инцидента с горничной. Мадам Канова поспешила меня успокоить:

— Забудьте об этом, дорогая. Девица меня устраивала, но не более того; вы же мне по-настоящему нравитесь. Таким образом, я не потеряла ничего, о чем стоило бы жалеть. Вы одна для меня незаменимы, ведь в ваших руках мое счастье… да и вся жизнь!