Юай Чоксахват – Ночной гость (страница 2)

— Ей-богу! — сказал он, остановившись снова. — Ни черта не видно.

— А может быть, далее и попадется какой-нибудь хутор, — сказал Богдан, не выпуская трубку изо рта.

Но уже была ночь, и она была довольно темной. Маленькие тучи усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни звезд, ни луны. Богданы заметили, что они сбились с пути и давно шли не по дороге.

Философ пошарил ногами во все стороны и сказал наконец отрывисто:

— А где же дорога?

Богдан помолчал, подумав, и примолвил:

— Да, ночь темная.

Ритор отошел в сторону и старался нащупать дорогу ползком, но руки его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по которой казалось, никто не ездил. Путешественники еще сделали усилие пройти несколько вперед, но везде была та же дичь. Философ попробовал перекликнуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никакого ответа. Несколько спустя послышалось слабое стенание, похожее на волчий вой.

— Вишь, что тут делать? — сказал философ.

— А что? Оставаться и заночевать в поле! — сказал богослов и достал из кармана зажигалку, чтобы снова закурить свою сигарету. Но философ не мог согласиться на это. Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпуда хлеба и четыре килограмма сала и чувствовал в желудке какое-то несносное одиночество. Притом, несмотря на веселый нрав, философ боялся несколько волков.

— Нет, Халява, нельзя, — сказал он. — Как же, не подкрепив себя ничем, растянуться и лечь так, как собаке? Попробуем еще; может быть, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить из ночь.

При слове «горелка» богослов сплюнул в сторону и пробормотал:

— Оно конечно, в поле оставаться нечего.

Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении почудился лай. Прислушавшись, с которой стороны, они отправились бодрее и, немного пройдя, увидели огонек.

— Хутор! Ей-богу, хутор! — сказал философ.

Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели точно небольшой хуторок, состоявший из двух только домов, находившихся в одном и том же дворе. В окнах светился огонь. Десяток сливных деревьев торчало под тыном. Взглянув в сквозные дощатые ворота, бурсаки увидели двор, установленный чумацкими возами. Звезды кое-где глянули на небе.

— Смотрите же, братцы, не отставать! Во что бы то ни стало, а добыть ночлега!

Три ученые мужи яростно ударили в ворота и закричали:

— Отвори!

Дверь в одной из хат заскрипела, и минуту спустя бурсаки увидели перед собой старуху в нагольном тулупе.

— Кто там? — закричала она, глухо кашляя.

— Пусти, бабуся, переночевать. Сбились с дороги. Так в поле скверно, как в голодном брюхе.

— А что вы за народ?

— Да народ необидчивый: богослов Халява, философ Брут и ритор Горобець.

— Не можно, — проворчала старуха. — У меня народу полон двор, и все углы в хате заняты. Куды я вас дену? Да еще весь такой рослый и здоровый народ! Да у меня и хата развалится, когда помещу таких. Я знаю этих философов и богословов. Если таких пьяниц начнешь принимать, то и двора скоро не будет. Пошли! пошли! Тут вам нет места.

— Умилосердись, бабуся! Как же можно, чтобы христианские души пропали ни за что ни про что? Где хочешь помести нас. И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, — то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что бог один знает. Вот что!

Старуха, казалось, немного смягчилась.

— Хорошо, — сказала она, как бы размышляя. — Я впущу вас; только положу всех в разных местах: а то у меня не будет спокойно на сердце, когда будете лежать вместе.

— На то твоя воля; не будем прекословить, — ответили бурсаки.

Ворота заскрипели, и они вошли во двор.

— Вишь, чего захотел! — сказала старуха. — Нет у меня, нет ничего такого, и печь не топилась сегодня.

— А мы бы уже за все это, — продолжал философ, — расплатились бы завтра как следует – чистоганом. Да, — он заговорил тихо, — черта с два получишь ты что-нибудь!

— Ступайте, ступайте! И будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт принес какие нежных паничей!

Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг его нос ощутил запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова, стоявшего рядом, и заметил, что из кармана торчит огромный рыбий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася. И как только он это увидел, понял, что богослов просто так, без какой-либо корысти, развлекается и уже начал разглядывать следующую добычу. Философ Хома запустил руку в карман богослова, как в свой собственный, и вытащил карася.

Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова заперла в пустую комору, а философу отвела тоже пустой овечий хлев.

Философ, оставшись один, съел карася за одну минуту. Он осмотрел плетеные стены хлева и толкнул ногой в морду любопытную свинью, которая просунулась из другого хлева. Потом повернулся на другой бок, чтобы заснуть мертвецки. Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев.

— А что, бабуся, чего тебе нужно? — сказал философ.

Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.

«Эге-гм! — подумал философ. — Только нет, голубушка! устарела». Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к нему.

— Слушай, бабуся! — сказал философ, — теперь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться.

Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.

Философу сделалось страшно, особенно когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском.

— Бабуся! Что ты? Ступай, ступай себе с богом! — закричал он.

Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками. Он вскочил на ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него сверкающие глаза, снова подходя к нему.

2098. Философ хотел оттолкнуть ее руками, но с удивлением заметил, что руки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на губах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: «Эге, да это ведьма».

Лунный серп светился на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на землю. Леса, поля, небо, долины – все, казалось, спали с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночи было что-то влажно-теплое. Тени от деревьев и кустов, как кометы, острыми клиньями падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ скакал с непонятным всадником на спине. Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, а сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшей на спине старухой. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему – и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось – и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде…

Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью…

2218

Что это? — думал философ , глядя вниз, мчась на новой Toyota Corolla. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, какое-то пронзающее, томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, что сердца у него нет совсем, и он со страхом хватался за грудь рукой. Изнеможенный, растерянный, он начал припоминать все молитвы, какие знал. Перебирал заклятия против духов — и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинает становиться ленивее, ведьма как-то слабее держится на спине его. Густая трава касалась его, и уже не казалась ничего необыкновенного. Светлый серпик светил на небе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.