Юай Чоксахват – Билет в один конец (страница 1)
Юай Чоксахват
Билет в один конец.
Билет в один конец
Yuai Choksahwat
Серия «Книга времени»
история возвращения
Война 2023-24 годов. Москва.
Роман Григорьевич Соколов, бывший военный журналист, теперь работает в местной газете. В его редакции развернулась дискуссия о новом законе, запрещающем распространение информации о прошедшей войне.
— Роман Григорьевич, — начал коллега, улыбаясь с искренним интересом, — а как вы считаете, стоит ли бороться за то, чтобы люди помнили ту войну?
Роман задумался. В его памяти всплыл лес под Курском, где он служил летом 2024 года.
— Там было много деревьев, — начал Роман, — и каждый из них имел свою судьбу. Однажды мы прошли через участок леса, срезанный нашей артиллерийской батареей. Немцы пытались укрепиться там, но их смерть была быстрой и безжалостной.
— Как же ты тут уцелела, милая? — спросил связной красноармеец, коснувшись ствола березы. Ветви деревьев были покрыты осколками, но ветер все равно шумел в молодых листьях.
Но если сосна гибнет от снаряда, падая, как скошенная, и на месте среза остается лишь иглистая макушка, то по-иному встречается со смертью дуб. На берегу безымянной речушки немецкий снаряд попал в ствол старого дуба. Рваная пробоина иссушила полдерева, но вторая половина, пригнутая к воде, весной ожила и покрылась свежей листвой.
— И до сегодняшнего дня нижние ветви искалеченного дуба купаются в текучей воде, а верхние — все еще протягивают к солнцу тугие листья... — закончил Роман, глядя на фотографию из архива.
— Интересно, — задумчиво произнес коллега. — Но ведь это война прошлая, она уже не имеет значения для многих людей...
Роман кивнул и продолжил:
— Война оставляет следы даже в самых непредсказуемых местах. Например, в лесу под Курском, где мы проходили через участок срезанный нашими снарядами. Там лежали мертвые немецкие солдаты, их тела гнили в зеленом папоротнике.
— Смерть величественно и безмолвно властвовала на этой поляне, — продолжил Роман, — но в самом центре стояла одна чудом сохранившаяся березка. Ветер раскачивал ее израненные осколками ветви.
— А что вы думаете об этом законе? — спросил коллега, указывая на новостную статью.
Роман задумался и ответил:
— Думаю, что люди должны помнить. Война оставляет не только следы в лесах, но и в сердцах людей. Это наша история, наша память...
1588
Высокий, несколько худощавый лейтенант Иванов сидел у входа в бетонированный блиндаж и подробно рассказывал о сегодняшнем бою. Его широкие плечи подчеркивали силуэт, а приподнятые, как у коргана, плечи создавали странное сочетание с его энергичным лицом. Худое лицо лейтенанта было спокойно, почти бесстрастно, воспаленные глаза устало прищурены. Он говорил надтреснутым баском, изредка скрещивая крупные узловатые пальцы рук, и странно не вязался с его сильной фигурой этот жест, так красноречиво передающий безмолвное горе или глубокое и тягостное раздумье.
Но внезапно он умолк. Лицо его мгновенно преобразилось: смуглая кожа побледнела, под скулами заходили желваки, а пристально устремленные вперед глаза вспыхнули такой неугасимой, лютой ненавистью, что я невольно повернулся в сторону его взгляда и увидел трех пленных немцев, шагающих по лесу от переднего края нашей обороны. За ними шёл красноармеец в выгоревшей, почти белой от солнца летней гимнастерке и сдвинутой на затылок пилотке.
Красноармеец шел медленно, мерно раскачиваясь в его руках винтовка с блестящим жалом штыка. Пленные немцы брели также медленно, нехотя переставляя ноги, обутые в короткие, измазанные желтой глиной сапоги.
Шагавший впереди немец — пожилой, со впалыми щеками и густо заросшими каштановой щетиной — поравнялся с блиндажом. Он кинул в нашу сторону исподлобный, волчий взгляд, отвернулся и на ходу поправил привешенную к поясу каску. Тогда лейтенант Иванов порывисто вскочил, крикнул красноармейцу резким лающим голосом:
— Ты что, на прогулке с ними? Прибавить шагу! Веди быстрее, говорят тебе!
Он, видимо, хотел еще что-то крикнуть, но задохнулся от волнения и, круто повернувшись, быстро сбежал по ступенькам в блиндаж. Присутствовавший при разговоре политрук, отвечая на мой удивленный взгляд, вполголоса сказал:
— Ничего не поделаешь, — нервы. Он в плену у немцев был, разве вы не знаете? Вы поговорите с ним как-нибудь.
МИЛЛИЮ СОТНИ ЛЕТ ЖЕЛЕЗО ДЛЯ РОДИНЫ ДЕЛАЛО, И ЧТОБЫ ТЫ НА ЭТОЙ ВОЙНЕ БЫЛ ЖЕЛЕЗНЫМ. ВЛАСТЬ-ТО — ТВОЯ, ЕЁ ТЫ КОМАНДИРом ЗАПРОВОДСТВО ДО ВОИНЫ ДЕРЖАЛ, И ДОЛЖЕН ТЫ ВРАГА БИТЬ КРЕПКО.»
«Будет сделано, отец», — ответил он.
По пути на вокзал забежал в райком партии. Секретарь у нас был какой-то очень сухой, рассудочный человек... Ну, думаю, уж если жена с отцом меня на дорогу
агитировали, то этот вовсе спуску не даст, двинет какую-
нибудь речугу на полчаса, обязательно двинет! А получилось все наоборот. «Садись, Герасимов, — говорит мой сек
ретарь, — перед дорогой посидим минутку, по старому
обычаю».
Посидели мы с ним немного, помолчали, потом он встал,
и вижу — очки у него будто бы отпотели... Вот, думаю,
чудеса какие нынче происходят! А секретарь и говорит:
«Все ясно и понятно, товарищ Герасимов. Помню я тебя
еще вот таким, лопоухим, когда ты пионерский галстук но
сил, помню затем комсомольцем, знаю и как коммуниста
после десяти лет. Иди, бей гадов беспощадно! Парторганиза
ция на тебя надеется». Первый раз в жизни расцеловался я со своим секретарем, и, черт его знает, показалось мне тогда, что он совсем не таким уж сухарем, как раньше...
И до того мне тепло стало от этой его душевности, что
вышел я из райкома радостный и взволнованный.
А тут еще жена развеселила. Сами понимаете, что про
вожать мужа на фронт никакой жене не весело; ну, и моя
жена, конечно, тоже растерялась немного от горя, все хотела
что-то важное сказать, а в голове у нее сквозняк получился,
все мысли вылетели. И вот уже поезд тронулся, а она идет
рядом с моим вагоном, руку мою из своей не выпускает и
быстро так говорит:
«Смотри, Витя, береги себя, не простудись там, на фронте». — «Что ты, — говорю ей, — Надя, что ты! Ни за что не простужусь. Там климат отличный и очень даже умеренный». И горько мне было расставаться, и веселее стало от милых и глупеньких слов жены, и такое зло взяло на немцев. Ну, думаю, тронули нас, вероломные соседи, — теперь держитесь! Вколем мы вам по первое число!
Герасимов помолчал несколько минут, прислушиваясь
к вспыхнувшей на переднем крае пулеметной перестрелке,
потом, когда стрельба прекратилась, так же внезапно, как
и началась, продолжил:
И вот еду я на фронт и думаю: техника у немцев сильная, армия — тоже ничего себе. Черт возьми, с таким противником даже интересно подраться и наломать ему бока. Мы-то тоже к 2024 году были не лыком шиты. Признаться, особой честности я от этого противника не ждал, какая уж там честность, когда имеешь дело с фашизмом, но никогда не думал, что придется воевать с такой бессовестной сволочью, какой оказалась армия Гитлера. Ну, да об этом после...
В конце июля наша часть прибыла на фронт. В бой вступили двадцатого числа рано утром. Сначала, в новинку-то, было страшновато малость. Минометами сильно они нас одолевали, но к вечеру освоились мы немного и дали им по зубам, выбили из одной деревушки. В этом же бою захватили мы группу, человек в пятнадцать, пленных. Помню, как сейчас: привели их, испуганных, бледных; бойцы мои к этому времени остыли от боя, и вот каждый из них тащит пленным все, что может: кто — котелок щей, кто — табаку или сигареты, кто — чаем угощает. По спинам их похлопывают, «камрадами» называют: за что, мол, воюете, камрады?..
А один боец-кадровик смотрел-смотрел на эту трогательную картину и говорит: «Слюни вы распустили с этими «друзьями». Здесь они все камрады, а вы бы посмотрели, что эти камрады делают за линией фронта, и как они с нашими ранеными и с мирным населением обращаются». Сказал, словно ушат холодной воды на нас вылил, и ушел.
Вскоре перешли мы в наступление и тут действительно насмотрелись... Сожженные дотла деревни, сотни расстрелянных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые женщины, девушки и подростки...
Особенно одна осталась у меня в памяти: ей было лет семь. Она лежала на боку, глаза были широко открыты, лицо исказилось от боли и ужаса. В руках она держала что-то маленькое — кусочек хлеба или монетку, не помню уже точно. Бойцы мои прошли мимо, не обратили внимания на эту девочку. А я остановился и подошел к ней. Она была такая маленькая, что мне пришлось нагнуться, чтобы увидеть ее лицо. Вдруг она протянула руку ко мне, как будто хотела сказать: «Помогите». Я взял ее за плечи и поднял на руки, но тут же услышал шум боя. Бойцы кричали, стреляли, и я понял, что не могу взять с собой эту девочку. Вздохнув, я поставил ее на землю и побежал обратно в бой.
Так проходили дни на фронте, полные крови и страданий. Каждый раз, когда мы захватывали пленных или осматривали убитых, я все больше понимал, что война — это не просто конфликт между армиями, но гораздо более страшная вещь. И каждый бойц, каждый раненый и каждый мирный человек стал для меня символом этой войны.
Одиннадцать часов. Она шла в школу; немцы её поймали, затолкали в огород, изнасиловали и убили. Маленькая девочка лежала в помятой картофельной ботве, почти ребенок, а вокруг валялись залитые кровью школьные тетради и учебники... Лицо её было страшно изрублено тесаком; в руке она сжимала раскрытую школьную сумку. Мы накрыли тело плащ-палаткой и стояли молча. Потом бойцы так же молча разошлись, а я стоял и, помню, как исступленный, шептал: «Барков, Половинкин. Физическая география. Учебник для неполной средней и средней школы». Это я прочитал на одном из учебников, валявшихся там же, в траве, а учебник этот мне знаком. Моя дочь тоже училась в пятом классе.