Ю_ШУТОВА – Все зависит от кошек (страница 2)
Я оканчивала школу, до выпускных оставалась пара недель. И тут к нам домой заявился Леха. И как всегда зазвучала тема Судьбы.
— Куда поступать собралась, барбандия?
Я, гордо выпятив губу, заявила:
— В Штиглица, в Академию.
— Неплохо, самое место для таких колхозниц. Научишься табуретки проектировать. Понесешь масскультуру в массы.
И дальше он прочел мне связную лекцию об ожидаемом скором витке автомобилестроения, о том, что уже пошла тенденция возврата к механике. Что эти повсеместные беспилотники лишают настоящих мужиков возможности управлять движением, а значит, управлять своей жизнью и судьбой. Что настоящую механику сейчас хрен найдешь, все давно погнило-поржавело, а значит, есть перспектива первыми впендюриться в эту нишу. Короче, пойдешь, лахудра, вместе со мной на автомобилестроительный в политех.
Чего, думаете, я не пошла? Пошла. И уже на третьем курсе мы открыли мастерскую по сборке автошек с механической коробкой и любым вариантом кузова, распечатанного на 3D-шке. И поперло. У нас очередь стояла. Получив дипломы, мы вложились в новую технику, это была уже роботизированная линия, завод, можно сказать. Не слишком большой. Товар все-таки штучный. Не массовое производство.
А три года назад Леха в землю обетованную укатил. Насовсем. А мне свою кошку оставил. Чего вдруг у него в черепушке перевернулось, не знаю, а только он кипу напялил и бороду отрастил. Правоверным иудеем заделался. Мы по бабушке, у которой летом тусовались, оба с ним евреи, только дальше он по маме, а я по отцу. И выходит, что он, Алексей Егорович Воронин — еврей, а я, Татьяна Марковна Ройзман — русская.
А за Лехой по осени потянулись клином наши родители, и Ройзманы, и Воронины. Новые гнезда вить на древней родине. Осталась я одна в Городе. Ну и ладно. Простору больше.
Я проснулась оттого, что солнце усиленно тыкало мне в глаз своим лучом-соломинкой. Опустила стекло и высунула голову наружу. Тепло, птички какие-то чирикают, насекомыши мимо носа летают. Благодать. Прямо передо мной на берегу ручья стояла девочка лет двенадцати. Худенькая, в какой-то обвисшей коричневой кофте с подвернутыми рукавами, в камуфляжных вылинявших штанцах, заправленных в ярко-желтые резиновые сапоги. На голове красная бейсболка козырьком назад. Из-под нее — две белобрысые тонкие косички. Она помахала мне рукой.
Я вылезла, метнулась в кустики. Стала собирать манатки. В голове у меня заполошными курами метались мысли: что делать с тачкой, где взять трактор, чтоб перепереть ее на тот берег, что там в этих Осинках, может, лучше остаться здесь, в маленькой деревне на пригорке, вдруг пустят. Девочка не уходила. Она села у ручья на камушек. Возле ее желтых сапог отиралась моя кошка. Чего она тут, девчонка эта?
— Эй, девочка, ты чего тут? Ты из деревни? Из, как его, из Попадьина?
Он встала и подошла ко мне:
— Нет, я из Осинок. Я тебя жду.
— Зачем?
— Дорогу покажу. Ты не найдешь.
Ладно. Провожатый у меня есть, уже плюс. И люди, значит, в Осинках водятся. Тоже плюс. Два плюса с утра. Жизнь налаживается. Честно говоря, кто там в этих Осинках жил, я сквозь винно-водочный туман плохо помню. Тетка какая-то крутилась, пожрать нам что-то притащила, картошки, что ли. Да, и еще самогона. Точно. У нас водка кончилась на третий день, не хватило, ехать некому, все косые, мужики пошли к местным. Тетка принесла. Леха сказал, убойный. Я не пробовала, у меня бутылка хванчкары была в загашнике. Еще вроде пацан какой-то крутился под ногами.
— Ну пошли. Тебя как зовут?
— Леся Гулькина.
— Ну пошли, Леся Гулькина. А меня…
— Я знаю. Ты Танька.
Нормально? Пигалица, еще сиськи не проклюнулись, меня, девушку предпоследней молодости, этак фамильярно: Танька. Кому Танька, а кому и Татьяна Марковна. Но я решила не усугублять. Дойдем до ваших Осинок, там посмотрим…
Я взвалила на плечи рюкзак с самым необходимым. Необходимого было килограмм двадцать плюс ружье в чехле. А кошку-то куда?
— Кисель, давай сюда, — я вытащила из багажника переноску.
— Не надо, я ее на руки возьму.
— А если сдрыснет? Как мы ее по лесу ловить будем?
— Нет. Не сдрыснет.
И правда, кошка Лехина, а теперь уже моя строптивая кошка, не переносящая на дух людей, меня-то терпящая с трудом, только потому, что кто-то должен открывать пакеты с вискасом, устроилась на девчоночьих руках и заурчала. Даже обидно. Я ей три года служу верой и правдой, а эту пацанку она первый раз видит, и на тебе — любовь с первого взгляда.
Девчонка полезла в прибрежный тростник, высоченный, выше головы. Там обнаружился мостик. В прибрежную болотистую жижу по обоим берегам были вбиты бревнышки вертикально, на них положена доска шириной сантиметров тридцать.
— Я не пройду. Я упаду, — стопарю перед доской, мало того, что узкая, так еще и перил ни намека нет.
Точно не пройду, у меня с равновесием и так не особо, а когда рюкзак перевешивает, вообще труба.
— Слегу возьми, вон воткнута, — ответила девчонка, не обернувшись.
Я пошарила вокруг глазами: точно, вон длинная палка торчит, в тростнике сразу и не углядишь. Теперь другое дело, потихонечку, приставными шажочками я эту «бездну» одолела. Леся ждала меня, поглаживая кошкину спинку.
— Доску за собой вытяни.
— Чего?
Ишь раскомандовалась, мелочь, тебя бы доской вытянуть по заднице.
— Доску, по которой шли, на этот берег затянуть надо. Она тяжелая, мне никак.
— А зачем ее сюда?
— Так.
Это у них кордон, что ли? Водная преграда. Враг не пройдет. Я сбросила рюкзак на траву. Потащила доску на себя. Тяжелая зараза, это верно. Интересно, а когда пацанка пришла, доска уже лежала? Или ей кто-то помог ее водрузить? Вот я справилась в одиночку, я — молодец.
До Осинок мы быстро добрались, всего за пару часов, Леся впереди бодро вышагивала, я сзади ковыляла, норовя об каждую корягу спотыкнуться, в каждой ямке ногу подвернуть. Хорошо, палку с переправы с собой прихватила. Мы все шли-шли по тропе, и вдруг раз, деревья расступились, нарисовалась полянка с кошкин лоб, а на ней четыре дома разной степени запущенности. Возле каждой избы, раскорячив узловатые ветки, стражами застыли яблони. Из трубы одного, того, что слева притулился под высоченным деревом, курился дымок. Не в этом ли мы и базировались пять лет назад на той приснопамятной охоте? Небольшая такая избенка, насупленная, два окошка, сверху крыша нахлобучена, черная, какой-то древней фигней крытая, толем, что ли, или рубероидом. Листики на дереве свежие, юные, легким флером этот домик покрывают.
Заходим. Первое, что вижу, большая печка, огромный объем, свежепобеленная, теплая. И стол. За столом люди. Тетка, мужик и мальчик. Тетке я б лет сорок дала, такой незамысловатый деревенский бабец: старый бодлончик, жилетка из искусственной неопределимой зверушки, волосы стриженые, каштановой масти, крашеные, наверняка. Мужик — вообще отстой, бороденка жиденькая, на башке шапочка-петушок, синяя с надписью «карелия», доисторическая такая шапка. Ватник еще. Он так в ватнике и шапке за столом и сидит, хотя в избе тепло. От дядьки этого ощутимо тянуло перегаром, сизым духом перегоревшего спирта. Пацан белобрысый, на Лесю похож, брат, судя по всему. Все какие-то однотипные. Глаза, что ли, одинаковые, пятаками круглыми, только голубенькими, как знойное июльское небо. Худощавенькие, ростика одного, невеликого, но тут не мне с моими ста пятьюдесятью пятью сэмэ выпендриваться.
И все на меня смотрят.
Тетка говорит:
— О! Танька прибягла. От апатичной немании бегит. Спасаеца. Затварица ат миру хатит. Садися, Танька. Аладушак бяри.
Тетка откровенно не то что акала — якала, такой вот местный говорок. Мы еще в тот раз, во время охоты, ржали: «Ня знаю, ня буду».
Мужик и мальчик молча лопали оладьи.
Так я познакомилась с Гулькиными.
Бросила рюкзак и ружье в уголок, присела с краешка у стола. Потом вскочила опять, надо ж чего своего на стол выложить. Пошурудила в своем сидоре, достала банку шпрот и хлеб. Банка была мгновенно открыта.
— Ты ешь, Танька, ешь. У нас яшшо сявонни делов многа.
Ага, «делов много у нас», у меня, значит, тоже. За гостеприимство надо платить. Ладно. Я подвинула к себе миску и навалила в нее оладьев с горкой. Жрать после марш-броска по лесу хотелось страсть.
«Танька, поставь свои боты у печки, пусть сохнут, на вот тебе галоши, в них ходи», «Танька, бери ведро, воды надо принести с родника, Леся покажет», «Танька, дров принеси до печи, Леся покажет», «Танька, посуду вымой, вон тазик», Танька то, Танька это. Тетка гоняла меня как вшивого котенка по бане часа три. Миску оладушек я оплатила сполна.
Все время, пока я вихрем носилась по избе и по улице, мужик лежал под деревом на своем ватнике, уставя в синее небо штырь сивой бороденки, играл на гармошке «Прощание славянки» и пел:
Проигрыш: трамп-па-пам-пам- тара-тара-та и опять:
Тетка периодически вставала над ним:
— Не аташел яшшо? Чяво ж ты такой пьянушший?
А он ей:
— Дак эта самае, банки ж заряжал! Вадьке ж ехать. Куда ж он без банки. Ня знаю. Поляжу яшшо.
— Ну, поляжи, — говорила тетка и отходила прочь.