Ю_ШУТОВА – Ген бессмертия (страница 3)

Наверно, он забрался достаточно далеко от поплавка. Но это нестрашно. Стоит только подумать, что хотелось бы вернуться, чип, связанный с его мозгом в единую нейросеть, позволит взять верное направление. Как у птиц, что всегда возвращаются домой или у рыб, поколение за поколением идущих в одни и те же места на нерест. Но Гена, еще не надумал поворачивать ласты к дому, скольжение в воде захватило его: безмолвие, яркие, как елочные игрушки, обитатели – прав был Сашка, когда буквально пинком вышвырнул его в отпуск. Океан Дионы гасил мысли: недовольство собой, суету, сожаления, что не успеет закончить проект.

– Вот и прекрасно, что есть рейс прямо сегодня, – Иловайченко все решил за него, – и домой тебе незачем. Что тебе собирать? На крейсере получишь и одежду, и все, что надо. Так что давай, бронируй место. А то следующий на Диону лишь через две недели.

И он, ведомый другом-начальником, забронировал одно место на пассажирский крейсер «Гагарин», стартующий с орбитального космопричала тем же вечером, через какие-то пять часов. Всего и подождать, по мнению Иловайченко, фиг да нифига. Санёк проводил его до купчинского телепорта и не уехал, пока дверь телепортационной кабины не закрылась за Геной. Кто его знает, может и плюнул вслед, как обещал: доброй дороги, мол. На борту крейсера был выбор: бодрствовать неделю, наслаждаясь прелестями космического перелета, или спать в анабиозном коконе. Петров выбрал сон. Не встречаться с другими пассажирами, не разговаривать, не объяснять, кто он, куда и почему летит, а главное – не пережевывать раз за разом последний этап Перспективы, не искать ошибки, не отращивать, как бороду, чувство вины и неудовлетворенности. Вот и вышло, что только вчера они с Сашкой шли по Невскому, обходя митингующую толпу, а сегодня он, Геныч, ихтиандром ввинчивается в водную плоть Дионы, одну из свеженьких планет ближнего космоса.

Космос делился на ближний и дальний не по расстоянию: километрам, парсекам или световым годам. Планеты земной группы, пригодные или почти для колонизации, были разбросаны по разным звездным системам. В группы ближнего космоса входили уже освоенные, подтянутые, порой и за уши, к годному для человечества уровню. В дальнем оставались все остальные. Еще был фронтир – планеты в стадии освоения: изменения атмосферы, климата, уничтожения любых потенциально опасных для человека факторов: от смерчей до ядовитых растений и самых страшных хищников. И их, как говорит Иловайченко, многоуважаемая Заслонка была здесь очень при делах: снабжала рейнджеров фронтира необходимым оборудованием. «Всё, что мы создаем, – надежно. Мы трудимся на благо человека», – гласил кодекс корпорации, и сомневаться в этом не приходилось: каждые десять-пятнадцать лет Альянс Большой Земли получал новенькую, с пылу с жару планету ближнего космоса. Подготовленную для сельхозколонизации, добычи ископаемых, завода-автомата или курорта. Да и к тому, что рейнджер и колонист – одни из самых распространенных профессий, Заслонка тоже приложила свою высоконаучную лапу. Если бы не программа генной модификации, та самая вакцина молодости, которую нынче стало модно отрицать, как, скажите на милость, земной Альянс потянул бы освоение десятков и сотен планет одновременно? Откуда взялся бы человеческий ресурс, если на Земле жило лишь восемнадцать миллиардов человек. В смысле, на момент внедрения программы. А теперь, пожалуйста, с современными-то семьями-кланами, чего удивительного.

Петров предавался гордости за родную Заслонку, за свой проект, и чего уж греха таить, за собственную руководящую роль в этом проекте. Вот как подействовал океан – смыл всю шелуху с души, оставил только радость и гордость. Задумавшись, он не сразу сообразил, что за зуммер включился у него в голове. А очнувшись, перепугался: чип дятлом стучал в мозг, подавал сигнал тревоги. В случае настоящей опасности чип с носителем не разговаривал. Ничего такого типа: «Э-э… Посмотрите направо, там в пяти метрах от вас, хрен знает откуда, десятитонный многозубый страшно голодный человеколюбивый (в кулинарном смысле) мегалокрокодилус нереалис. Шансы вашего спасения равны э-э-э… Намного ниже нуля. Вы будете съедены через три минуты. Спасибо, что выбрали наше турагентство. Рады были встрече с вами». Он просто фигачил информацию в подкорку, минуя все эти вербальные менуэты. И руководимый им ихтиандр Петров уже во все ласты улепётывал в сторону спасительного поплавка, прекрасно понимая, что не успеет. Не успеет проплыть две мили, что отделяли его от спасения, потому что всего лишь в миле за спиной мчит, конечно, не мегалокрокодилус, но весьма близкий к нему краснохвостый термодон. Существо малоприятное в общении, предпочитающее единственный аргумент в любом споре: откусить своему визави голову, а потом слопать и все остальное. Больше всего термодон похож на мозазавра: крокодилья пасть, вечно голодное брюхо, двойной против того, что у Петрова, набор ласт и гибкий, как хлыст, хвост. Симпатяга. Хорошо, что на Земле они вымерли. Но как термодон прогрыз защитный периметр? И почему погнался именно за несчастным туристом? Что вокруг другой дичи недостаточно?

Ни одна подобная мысль не просквозила в мозгу Петрова. Мыслей не было, их глушил чип, оставляя лишь животную жажду жизни.

Он не успел. Зубастая скотина имела все преимущества: и ласты шире, и опыта в игре в догонялки под водой больше.

Термодон обошел Петрова на корпус. На его, ящеров веретенообразный пятнадцатиметровый корпус. Развернулся, ощерившись, и теперь обезумевший от ужаса ихтиандр несся прямо в термодонову пасть, даже не пытаясь затормозить.

Но тут мимо Петрова что-то пронеслось. Вернее, кто-то. Темный силуэт. Он ударил ящеру в бок, разорвав крепкую кожистую броню. В изумрудной воде расплылось кровавое облако. Термодон извернулся вьюном в сторону нападавшего. Хвост крутанулся толстым шлангом, ударил Петрова по голове, сбил с лица биогенную линзу, как напильником срезал височный чип и жабры. Человек, перепуганный, потерявший чувство направления и ясность зрения, лихорадочно задергался, засучил руками и ногами, рефлекторно вдохнул – вода горьким холодным потоком хлынула в горло, в легкие. Петров начал тонуть, в гаснувшем сознании сквозь зеленую муть промелькнуло женское лицо, размытое, с нечитаемыми чертами. Но именно женское. Он знал. Гибнущий от асфиксии мозг подсказал: «Инга. Инга пришла за тобой. Ты умер, Геныч».

Больше он ничего не видел. Но еще какое-то время чувствовал, как голые теплые руки обвивают его, влекут куда-то. Руки Инги. Руки его жены.

Инга умерла тридцать лет назад. Она умерла, и он больше ни разу не женился.

Она работала в той же корпорации, что и он, но в другом департаменте, в бестиарии, как его окрестили сотрудники – в отделе космозоологии. Разрабатывала меры генного воздействия на автохтонных зверушек, которые мешали продвижению человека в глубины вселенной. А потом ее позвали в экспедицию на Сангариус, занюханную планетку на задворках фронтира – окраинная орбита Дзеты созвездия Кормы. Вся она представляла собой единую безводную пустыню: песок и кое-где торчащие из него скальные причудливые образования. При восходе местного светила и песок, и скалы светились в ультрафиолетовом излучении Дзеты ярко-зеленым – это были сплошные урановые руды. Да не простые, а с высоким содержанием хассия, резерфордия и других элементов, что на Земле объемом больше мышкиных слезок не получишь.

Можно представить себе простую человеческую радость: греби ценное сырье лопатой. Омрачала упоительный восторг от находки местная фауна, состоявшая из одного единственного биологического вида – здоровенного, как бревно, кольчатого, покрытого шипами червя, получившего имя «пенеус кареглазый». С одной стороны червяк заканчивался пастью, отрывавшейся гораздо шире, чем хотелось бы, и оснащенной пятью рядами острых зубов, и выше пасти – тремя парами глаз, возможно и карих. Глаза плотно закрывались кожистыми заслонками, и разглядеть цвет, даже при желании, было затруднительно. Пенеусы проводили жизнь, ползая в толще песка или в прогрызенных ими внутри скал ходах. На поверхность они выбирались в двух случаях: поваляться под ультрафиолетом и накопить электрический заряд или закусить кем-нибудь из соплеменников. Битвы этих живых батареек сопровождались разрядами молний и с безопасного расстояния выглядели эпично. А еще они были практически неуязвимы. Убить червя можно было лишь поразив хорошо защищенный роговыми наростами нервный узел, заменявший им и мозг, и сердце. Обычно пенеусы ограничивались отгрызанием сопернику задней части, и тогда недоеденный заползал куда-нибудь поглубже отращивать утраченное.

Безмозглые черви, однако, сообразили, что в их мире появилось нечто новое – новая еда – и начали нападать на рейнджеров. А получив отпор, стали объединяться в стаи. Встал вопрос: перенастроить пенеусов, отбить у них страсть к человечине или просто уничтожить, чтоб не мешали человеку копаться в радиоактивном песочке. Вот и поехала Инга с группой космозоологов искать ответ. И не вернулась.

***

Очнулся – будто вынырнул на поверхность. Резко вдохнул – в горле саднило, жгло. Закашлялся. Провел рукой вдоль тела, понял, что лежит на песке. Вспомнил: чудовище, надвинувшаяся зубастая пасть, удар хвоста, сорвавший жабры, другое чудовище, взрезавшее бок первого, кровавый «дым», закрутившийся в зелени океана, судорожный вдох, вода в легкие… Лицо. Последнее, что пронеслось в умирающем сознании. Почему ему тогда показалось, что это Инга? Лицо было совсем чужим: хищный прищур, оскаленные острые зубы, змеи волос – Медуза Горгона.